Но нет ничего тайного, что бы не стало явным.
Потолицын воспрянул, обрадовался, когда услышал о лондонской выставке. Все-таки открылись! Все-таки не погибли, существуют! Он примчался в Москву, развил неугомонную деятельность: всех тормошил, торопил, призывал, стыдил. И не безрезультатно: кое-что важное вскрылось.
Прежде всего то, что через таможню прошли семь холстов Купреева. Правда, они были документированы по всем правилам. Каждый холст имел стоимость, установленную бюро по вывозу художественных ценностей. Стоимость была небольшая по причине неизвестности художника. Более того — Купреева определили как непрофессионального, самодеятельного живописца. Были справки о налоге, о таможенном сборе и даже о смерти художника? И кто их вывозил? Антонина Иосифовна Намёткина, гражданка СССР, вышедшая замуж за подданного Великобритании Хью Стивенса.
Потолицын наивно считал, что это достаточные основания, чтобы требовать возврата картин на Родину, так как Намёткина завладела ими «путем кражи».
Но где доказательства кражи?!
Ветлугин ходил по кабинету, бесконечно курил, размышляя. Уже было позднее утро, яркое, солнечное. «Надо бы поесть», — подумал он. Пошел в кухню. Без аппетита съел яичницу, выпил кофе. И сверлила мозг противная мыслишка: «Все ясно, а доказательств никаких».
Рэй Грейхауз по его просьбе звонил Дэвиду Маркусу, интересовался миссис Стивенс.
«О, это такая романтическая история! Это такой любовный роман! Столько приключений! — захлебываясь в говорливой радости, сообщал Дэвид Маркус. Можно было представить, как летит слюна в трубку, как непоседливо бегает вокруг телефона этот маленький круглый человечек с постоянной фальшивой улыбочкой на толстом лице, довольный, что он нужен, что без него не обойтись. — Она вырвалась из России! О, это настоящий роман! Ее долго не пускали. Мистер Стивенс в нее влюбился. Вы знаете, что его жена умерла? Но он намного старше Эн… Вы спрашиваете, почему ее зовут «Эн»? Так хочет она… Почему все же «Эн»? Я думаю, что сокращение от Эн-тонина. Вам таки понятно теперь? Вы знаете, что мистеру Стивенсу уже шестьдесят два года? А сколько Эн? Ей теперь тридцать четыре. Вы понимаете эту разницу? Сын министра Стивенса старше Эн. Но они счастливы. Эн так благодарна мистеру Стивенсу. Он спас ее от тоски и одиночества. От вечного страха. Вы знаете, как это в Советском Союзе?»
Рэй Грейхауз передавал прямую речь Дэвида Маркуса в его манере и интонациях, посмеиваясь: все-таки был этот неугомонный старикашка весьма непосредственным.
«Вы знаете, она так хотела уехать! — не уставая говорил он. — Почему они все-таки хотят уехать? Кстати, вам понравился этот художник?.. Вы еще не видели портрет этой девушки? Ах, увидите!.. Вы спрашиваете, почему он не в галерее? А вы знаете ответ? Ах, мистер Мэтьюз, у этих русских все им принадлежит. Государство — это они, а все, что у них, значит, тоже государственное. Говорите, что не понимаете? Я тоже не понимаю. Поэтому я уехал из Советского Союза значительно раньше Эн. Я хочу, чтобы мне принадлежало то, что я приобрел в этой жизни. Вы меня разве не понимаете? А, да: почему не в галерее? Они его могут потребовать обратно. Он у них показывался на выставке. Ну конечно, они этого боятся. Кто они? Конечно, мистер и миссис Стивенс. Ах, зачем вы меня о таком спрашиваете? Откуда я могу знать, как он к ним попал? Вы читали дневники Купреева? Вы, конечно, их читали. Эн была его приятельницей. А что я еще могу знать? Меня попросили сделать рекламу. Этот Купреев никому не известен, вы же понимаете?..»
Ветлугин сделал запись этого разговора и теперь в волнении наткнулся на фразу, которая хоть слегка, но обнадеживала: «Они его могут потребовать обратно». Значит, за портрет Вари нужно бороться. Одна из последующих фраз: «Ну конечно, они этого боятся». Они — это Стивенсы. Потому-то и держат его дома.
Разговор с Джеффри Робинсоном после его встречи с Хью Стивенсом Ветлугина разочаровал. Джеффри ему сказал, что сожалеет о том, что художник не стал известным на Родине, хотя находит простое объяснение в его скромности. Возможно, сказал он, существуют и другие причины, на которые нажимают Стивенсы. Он же готов с чистой совестью рекламировать его творчество, тем более что картины произвели на него приятное впечатление.
«Буду ли писать о самоубийстве? — переспросил задумчиво Робинсон и надолго замолчал. — Пожалуй, само слово не употреблю. Но в целом у меня грустные размышления. И между прочим, Виктор, какая ему теперь разница, где и как придет признание? Нет, бросать тень на Хью Стивенса я не намерен. Кстати говоря, твои утверждения остались недоказанными…»