Первым делом нужно было открутить ручку. Макс несколько секунд размышлял, потом зажал ручку между зубов и отвертел сами металлические пластинки. Достав лезвие из конвертика, и уложив его между пластинок, он долго пытался вкрутить ручку обратно, придавливая пластинки мизинцем.
— Фух, — выдохнул он, и довольно улыбнулся, когда станок, наконец-то, был в сборе.
Первым делом он решил выбрить шею под подбородком, но проведя по ней всего пару раз, он чётко осознал, что бритьё таким станком закончится многочисленными порезами. Слишком сильно выступало лезвие и слишком уж под прямым углом. После всяких жилеттов, этот станок был всё равно, что топор. Положив его на табурет, он стал рассматривать в зеркале маленькую ранку. Кровь медленно сочилась, ранка пощипывала, и Макс придавил её пальцем.
— Да-а, блин, — протянул он. — Придётся не бримшись.
Он удручённо цокнул языком и стал рассматривать своё отражение. Сначала он рассматривал его полностью, одной картинкой, не сосредотачиваясь на деталях, но незаметно для себя сфокусировался на глазах. Смотрел в них целую минуту, неподвижно, не мигая, и вдруг глаза стали казаться ему чужими. Теперь и они смотрели на него, отчего лёгкий холодок пробежал вверх по спине и замер где-то в затылке, вызвав ощущение, словно к затылку приложили кусочек сухого льда. Макс видел, как в его глазах, в его собственных глазах медленно, но с какой-то непреодолимостью росла злость, и этот непреодолимо злеющий взгляд был до отвращения неприятен и… страшен. Но Макс не отвернулся. Такое он проделывал уже несчётное количество раз, особенно любил он эти гляделки в юности, и всегда вот именно в этом месте он не выдерживал и отворачивался. Но не сейчас. Сейчас он хотел досмотреть. Именно так и подумал он — досмотреть. Как будто фильм. Фильм идущий всё жизнь, стоит только подойти к зеркалу, но многие ли досматривают его до титров?
Он уже видел свой взгляд, как совсем не принадлежащий ему. С той стороны на него теперь смотрел зверь, безжалостный, не умеющий мыслить, плевавший на то, внутри кого он находится, и словно жаждущий только одного — вырваться наружу. Картинка вокруг глаз стала понемногу меркнуть, голова закружилась и участилось дыхание. Зверь пытался победить человека, затянуть внутрь зеркала, чтобы поменяться с человеком местами. Ему хотелось свободы. Но Макс только усмехнулся.
— Ты часть меня, — сказал он презрительно, — А не я часть тебя. Понял?
И зверь смирился. Он поспешно отступил в глубину, признав силу хозяина.
Макс отвёл глаза от своего отражения и огляделся. Скромная обстановка вперемежку с рассеянным светом немного успокоили. Он медленно прилёг, зацепив ненароком правое плечо, и скривившись от боли, стал разглядывать пустой патрон, висящий на торчащем из потолка проводе.
Хозяин — это разум, — стал размышлять он. — Хотя, блин, уже сотни тысяч лет эволюции он укрепляет свою власть, а зверь всё ещё надеется на свободу. А ведь у некоторых он её и получает.
Он прислушался к плечу. Боль улеглась. Уползла, как змея в нору, куда-то вглубь мышц.
А ведь не в этом дело, — он вдруг словно ухватил весь вопрос разом, со всех сторон. — Ведь нужно не загонять зверя, а приручать его. Да, приручать. Ведь он нужен. Вот здесь, например, против этих тварей. Если разум не в состо…
Он вдруг осёкся.
А ведь в состоянии, чёрт дери. Ведь я как-то же им эту тварь схватил.
Он вспомнил пальцы-мысли и к его удивлению, это всего один раз приходившее к нему состояние легко вернулось. Он снова видел их, длинные, крепкие пальцы, и он попробовал пошевелить ими. Пальцы послушались. Тогда он решил ухватить ими занавеску на окне. Без каких либо задержек, как и пальцы рук, они исправно выполнили приказ.
Что это? — Макс почувствовал тревогу где-то под левой лопаткой. Он хоть и управлял этими пальцами, они хоть и являлись частью его самого, но видеть их было всё равно страшно. Там, когда он ухватил ими тень и оторвал от неё извивающиеся тесёмки, страшно не было. Там было всё быстро, в пылу, а здесь в рассеянном свете комнаты, в полной тишине и одиночестве стало страшно. И страшно только по одной причине — он испугался того, что это не он, что это что-то чуждое, такое же чуждое, как все эти твари, как зверь внутри. Он напряжённо, с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать видение, словно страшный морок, но видение не отступило, и тогда он рванул занавеску на себя, резко, с криком.
— Это я! — закричал он. — Ничего кроме меня!
Тишина на секунду потонула в треске рвущейся материи, потом грохнулась об пол упавшая массивная гардина и тишина резко вернулась, показавшись ещё полнее, ещё глубже.