Лес имитировал фантом, так же как фантом имитировал Хаузера.
Эрика хотела выжечь его целиком, кокон в центре аномалии и каждый «клинок» спирита, что теперь тянулся к ней в единственном, унаследованном от Хаузера желании поглощать.
Архетип тек сквозь Эрику бесконечным гремящим потоком, расщепляя Лес, стирая его клинок за клинком, и в какой-то момент Атрес осознал, что перестал его слышать.
«Предел восприятия», – вспомнил он. Наверное, Эрика тоже его перешла.
Тишина вокруг накрывала ватой, давила на уши. Сквозь нее Атрес едва слышал собственный медиатор.
Эрика стояла неподвижно, в сиянии Леса и собственного архетипа.
Атрес старался дать ей время – выцеживал его из собственного медиатора и из собственного тела, чувствуя, как спирит прорастал в него все глубже. Не больно, как ампутация под наркозом.
А потом все закончилось.
Когда Эрике было пять, она придумала ему имя – Арлекин.
Папа всегда носил его с собой – медальон с картинкой шута на крышке. Ме-ди-а-тор.
Ей никогда не нравилось это слово, и она придумала свое.
Арлекин помогал папе создавать чудеса – красивые цветные искры, светящиеся шары и бабочек. Когда ей было пять, Эрике очень нравились бабочки.
Эрике нравилось за ними смотреть. Она приходила на цирковую арену после представления, и те появлялись, словно сами по себе. Кружили под куполом цирка.
Она знала, что их создал Арлекин.
Когда тебе пять, ты готов поверить во что угодно. В то, что в медальоне с фигуркой шута на крышке живет добрый дух, который способен творить чудеса.
Что вот это счастье – простое и нелепое, как бабочки-миражи под куполом цирка – будет вечным.
Правда, папа?
Миражи не живут долго. Они однодневки.
В конечном итоге, реальность всегда брала свое. Вырывала с мясом. Ампутировала под анестезией.
Папа превращался в схематика несколько лет. Все это время Эрика была рядом. Она хорошо рассмотрела процесс.
Он начался не в тот момент, когда мастресса Анна – глупая, слишком прямолинейная и правильная мастресса Анна – сообщила Вольфгану Хаузеру диагноз.
Он начался давным-давно, когда папа стоял за кулисами, смотрел на свою дочь на арене цирка, создавал для нее бабочек и хотел быть тем самым Арлекином, который способен на чудеса.
Он начался давным-давно на старой цирковой арене и закончился не в Лесу Клинков. Он закончился, когда наивная дурочка Эрика привела своего отца к Узлу Земли.
Там было слишком ярко для миражей.
Узел выжег все лишнее и то, что осталось потом – только убрать за собой.
На то, чтобы сделать это ушло три года.
Прости, пап. Нужно было прийти раньше.
Лес был огромен, и он запомнил последнее желание Вольфгана Хаузера – не умирать одному.
«Помоги мне, Эрика».
«Я голоден».
«Холодно».
Чего ты хочешь, пап?
Но все гибриды хотели одного и того же. Быть с кем-то связанными, прорасти дальше в кого-то еще и больше никогда не оставаться одному.
Смешно, но, наверное, в этом они были человечнее, чем настоящие живые люди.
Эрика не чувствовала себя одинокой. В ее теле, под ее кожей, на Изнанке жил архетип – огромный, как океан, бездонный и темный. Настоящий.
Он выступал сквозь поры и смывал все лишнее – сожаления, ошибки. Человечность.
Вот все и закончилось, да, пап?
Задолго до того, как Лес и все, что осталось от Вольфгана Хаузера исчезло, смытое океанской волной, Эрика уже знала, что не вернется.
Ни на цирковую арену, ни наверх в Цитадель.
Когда Лес умер, Атрес почувствовал это всем телом – хлопок, как резонанс, ввинтился в уши, отдался внутри. В какой-то момент Атресу показалось, что он потерял сознание – в глазах потемнело, и он полностью перестал чувствовать что бы то ни было. А потом, сквозь абсолютную тишину, едва слышно, но потом все отчетливее, потекла песнь Земли.
В глазах прояснилось, и Атрес увидел, что зал опустел: только немногие спирит-потоки, которые еще оставались от Леса – тонкие, мертвые побеги, осколки аномалии – все еще вились узором по тому, что осталось от стен. Некоторые обломки так и зависли в воздухе, архетип времени все еще держал их.
Эрика стояла, запрокинув голову вверх, закрыв глаза, и волосы у нее были абсолютно белые, седые.
Она казалась старше, намного старше своих лет.
– Нам нужно уходить, – сказал Атрес.
Смех Эрики, который прошелся шелестом по углам, был тихим, выхолощенным и ненастоящим. Он был такой же иллюзией, как те, которыми она укрывала себя раньше.
– Не волнуйтесь, я никогда не исчезаю с представления, не доработав до конца.