Вы спаслись.
Что бы ни случилось дальше, вы больше не схематик.
– Это больнее, чем я думал, – хрипло сказал он. И добавил. – Спасибо.
Реннар подошел к ним ближе, оглядел Джека с ног до головы и сказал:
– Отличная работа, дочь моя. Третье удачное расщепление, которое я видел.
Эрика стояла рядом с Атресом, так близко, что свечение ее кожи подсвечивало его спокойное, осунувшееся лицо.
– Вы умеете внушать оптимизм, папочка. Интересно, получится ли у меня повторить трюк?
– Дело не в спирите, – сказала ей Кейн. – Не в нулевом архетипе и даже не в Узле.
Эрика перестала улыбаться, и лицо у нее стало отстраненным, равнодушным. Улыбка пропала, будто выключенная:
– Поверьте, мастресса Анна, я это знаю. Если бы дело было в спирите, мой папа был бы жив.
Наверное, мысленно она в тот момент возвращалась в прошлое, к собственной неудаче.
– Сейчас все иначе, – невозмутимо сказал ей Атрес, и Эрика опять растянула губы в улыбке:
– Вы верите в меня, Алан?
– Разумеется, – он подал ей руку. – Нам пора.
Он говорил с абсолютной уверенностью, как будто просто заранее знал, что произойдет дальше. Атрес не боялся.
– Что, если расщепление пройдет неудачно, сын мой? – поинтересовался у него Реннар. – Что, если вы умрете?
Атрес перевел взгляд на Дейна и невозмутимо пожал плечами:
– Позаботьтесь об останках.
– Капитан… – Дейн шагнул к нему, как будто хотел удержать, и остановился. – Удачи, сэр.
Атрес кивнул, и они с Эрикой шагнули в поток спирита.
На секунду тот вспыхнул, обрисовал силуэты, а потом они исчезли в свете и звучании Земли.
Кейн поймала себя на том, что сжимает руку Джека до боли, и приготовилась ждать.
Воздушный причал делил небо надвое. Вода после недавнего дождя еще не высохла, и плиты отражали плывущие наверху облака, как зеркало.
Атрес стоял на краю, смотрел вдаль на приближающийся серебристый силуэт «Сильверны» и вспоминал.
Себя в тот момент.
Чувство покоя и счастья.
Эрика стояла рядом, и ветер трепал ее волосы, играл с подолом ее белого платья. Она казалась нарисованной – белым мазком среди росчерков облаков.
Ветер стихал, потом начинался снова, бесконечно повторяя сам себя.
Минута.
Потом заново.
Один единственный идеальный момент, который может никогда не кончаться. Запечатанный сам в себе.
– Где мы? – с любопытством спросила Эрика.
– Воздушный причал «Небесной сирены».
– Никогда о ней не слышала.
– Небольшая воздушная платформа. Курсирует южнее Цитадели, часто служит, как ремонтная точка для кораблей-разведчиков.
Эрика распахнула руки, вдохнула всей грудью, словно бы хотела втянуть в себя ветер:
– Красиво, как на открытке. Когда это?
– Пять лет назад. Семнадцатое мая.
Эрика рассмеялась:
– И все? Просто семнадцатое мая?
– День, когда «Сильверна» улетела в свою первую дальнюю экспедицию.
Эрика перестала улыбаться так, как будто ее улыбку выключили, повернула голову к Атресу:
– День, когда мир превратился в часы, а часы начали есть вас заживо.
Она была странно серьезная и живая, и Атрес был рад, что оказался здесь именно с ней.
Он потянулся во внутренний карман капитанского кителя, достал медиатор. Нити спирита тянулись от него к груди, серебристыми ручейками проникали внутрь.
– Да, – ответил Атрес, хотя Эрика не спрашивала.
– Как это было?
– Легко. Я стоял здесь, был счастлив и думал, что мир – это часовой механизм.
Эрика протянула руку, коснулась крышки часов у него в ладони:
– Но схематиком вас сделало не это. Было что-то еще. Первый шаг, первый импульс.
Она говорила и, должно быть, видела перед собой своего отца.
Атрес посмотрел вдаль, на силуэт «Сильверны» в небесах, и ответил:
– Я захотел, чтобы часы остановились.
Это было счастливое мгновение. Завершенное и правильное.
И время лежало у Атреса в ладони.
Даже теперь хотелось остаться навсегда.
Эрика это понимала.
Ее смех – веселый и ломкий – подхватил ветер, понес вверх, чтобы сохранить. Повторить через минуту:
– Я не знаю, что вам сказать на это, Алан. Верите? Я совсем не знаю. Вы должны отказаться от всего этого, от своего идеального времени, и мне надо найти слова, чтобы убедить вас, но их нет. Их нет, ни одного, и я тоже хочу остановить время.
– Я знаю, – он открыл часы. Стрелки светились спиритом, и тиканье часового механизма вплеталось в мир вокруг, пронизывало его, как звук пульса. Завершало. – Я откажусь сам.
Эрика смотрела туда, где нити текли в его тело, проникали в грудь:
– Уже слишком поздно. Если вы откажетесь, вы умрете. Ваши часы проросли в вас слишком глубоко. Время вышло.