Это были глупые мысли, и противно скреблись сомнения внутри: стал бы Джек ее слушать, если бы она рассказала, была бы она ему интересна? Захотел бы он вообще вспоминать то, что случилось с ним под Грандвейв, или предпочел оставить позади и забыть?
Дни шли и сменялись неделями. Ночи становились холоднее, в Цитадель пришла поздняя осень, и по утрам на лужах образовывалась тонкая ледяная корка.
Кейн обещала себе – завтра, завтра я к нему схожу. Один раз она даже перетряхнула свой гардероб, чтобы выбрать платье. Потом мысленно обозвала себя дурой и так ничего и не решила.
С момента ее возвращения в Цитадель прошел месяц, потом полтора.
Это было глупо – столько думать о человеке, которого она знала всего несколько дней. Но время не имело значения, значение имело то, что успело за это время измениться. Дело было в связи – невидимой нитке, которую Кейн чувствовала, которая тянула ее, и которую было страшно потерять.
Вы думаете обо мне?
Вспоминаете хоть иногда?
Или это все осталось внизу, под Грандвейв?
Кейн преподавала в Университете, встречалась с Реннаром и часами бродила по Цитадели.
А потом пришло письмо с «Трели» – Ричард предлагал Кейн забрать некоторые вещи Линнел. Старые вещи, оставшиеся еще от того беззаботного, далекого детства, наполненного свободой и высотой.
Почему-то письмо принесли в Университет, и курьер постучал в аудиторию во время лекции.
Кейн вскрыла конверт сразу, хотя, разумеется, не имела права прерывать занятие.
Она быстро пробежала строчки глазами, боясь, что случилось что-то еще.
Совсем короткое письмо – ничего не случилось, но почему-то Кейн сразу же перечитала его еще раз.
– Мастресса Анна? – нерешительно позвала ее Эмили Гранд, одна из ее учениц.
Кейн вскинулась, в груди что-то сжалось.
Бумага смялась в пальцах.
– Я… Мне нужно уйти. Это… это очень важно.
Она едва сообразила схватить свое пальто с вешалки, шарф и сумка так и остались висеть на спинке стула.
Почему-то Кейн показалось очень важным – не возвращаться за ними. Идти только вперед, как будто была в этом какая-то древняя, непонятная магия – идти сразу, не позволяя себе остановиться и подумать, не оборачиваясь.
Кейн шла так быстро, как могла, и в голове было пусто.
Одной-единственной мыслью звенело, что нужно торопиться. Именно сегодня, сейчас.
Она не чувствовала холода, совсем потеряла счет времени в калейдоскопе улиц.
В каменных массивах богатых домов, в крохотных коробках домов бедных, которых становилось все больше и больше.
Кейн почему-то всегда нравились трущобы – их пестрое, отчаянно живое лоскутное одеяло. Их непобедимое желание быть, дышать, продолжаться.
Кейн шла к ним, все убыстряя и убыстряя шаг.
Вот же она: Солнечная улица – серая и дымная, и настоящая.
И четвертый дом – крохотная коробка наверху, затерянная между 4-а и 4-в, но Кейн все равно увидела ее сразу.
Увидела и перешла на бег.
Должно быть, она глупо выглядела со стороны – взрослая мастресса, которая, путаясь в юбке, бежала вперед.
Может быть, Джека даже не было дома.
Каблуки стучали по каменным плитам мостовой и по железным лестницам, ведущим вверх, и воздуха – такого дымного, холодного воздуха трущоб было отчаянно мало.
Дверь в дом Джека была небесно-синей, затертой заплаткой неба на стене.
Кейн подняла руку, чтобы постучать, и замерла.
Сердце колотилось, как сумасшедшее – казалось, так громко, что, наверное, его можно было принять за стук в дверь.
А потом раздались шаги с той стороны двери, Кейн узнала их – по одному звуку узнала Джека.
Дверь открылась, и это действительно был он. Полумрак коридора обрисовывал его фигуру, и Кейн сразу увидела Джека целиком – каждую крохотную мелочь: и массивную фигуру, и тень щетины на подбородке, и крохотную дырку на старом свитере возле локтя. Льдистые глаза, и механическую руку, и старые домашние штаны, всклокоченные волосы и тени под глазами.
Джек молчал.
Смотрел на Кейн, не двигался с места, и казался вырезанным из камня.
А ей только теперь пришло в голову, что он мог быть не один.
Что она сама – растрепанная, раскрасневшаяся от бега – выглядела глупо.
И что, действительно, какая же на самом деле бессмысленная ситуация. Кейн столько раз ее представляла, но все равно получалось нескладно.
– Извините, – сказала она. – Вы не приглашали, а я все равно пришла к вам на чай.
Джек смотрел на нее, словно не мог насмотреться.
Или же она все это придумала.
– Извините. Нужно было предупредить, – она сделала шаг назад, и Джек шагнул следом. Серое, холодное солнце Цитадели осветило его лицо. – А у вас все равно только кофе.