Комната, в которой они очутились, почти не пострадала после Первой Катастрофы – стены, пол и потолок были абсолютно целыми, даже обои сохранились под слоем серой пыли. Мебель стояла на своих местах, только светильник валялся на полу, рядом с раскрытой старой книгой.
Джек не приходил в себя, никак не отреагировал, когда Кейн опустила его на пол, и она рискнула еще раз потрясти его.
Это оказалось ошибкой.
Его спирит-рука соскользнула, задела ладонь Кейн, и возникло странное, почти приятное чувство притяжения, прежде чем их обоих тряхнуло.
Кейн показалось, что в нее ударила молния. Это случилось быстро, так быстро, что почти не больно, и Кейн едва успела подумать, что нужно было быть осторожнее, ведь она же знала, что спирит после взрыва воронки нестабилен.
Потом все вокруг исчезло. Кейн забыла, где она и что происходит, но она чувствовала присутствие Джека так, как ни разу никого не ощущала раньше. Видела, словно наблюдала это собственными глазами – захламленную крохотную комнатушку, развешенные по стенам детали механизмов, шестеренки и пружины. Газовую горелку, ножовку по металлу, золотистый закатный свет, льющийся в окно над столом, схемы и чертежи. Это было воспоминание, и за каждым предметом стояли другие образы-картинки – горелка на прилавке Рынка Механизмов, запах смазки, наждачка в крепкой мужской ладони, твердость металлической шестеренки под пальцами.
Это было воспоминание Джека, его чувства, его крохотная квартира-студия, заполненная механизмами и пропахшая запахами машинного масла, его удовольствие механика, мастерящего что-то новое, что-то только свое. Это было воспоминание о том, каким он был до того, как стал схематиком. Спокойный и счастливый день, ничего особенного – остывшая яичница на сковороде, горький дешевый кофе, золотистая пыль в воздухе, солнечный зайчик на приколотом к стене листе чертежа.
Что-то было в этом воспоминании – одном из многих, Кейн об этом знала – что вызывало желание быть его частью, потянуться, встать у Джека за спиной, провести рукой по его волосам, просто так, чтобы он обернулся.
И он обернулся. Образ отстранился, перестал быть воспоминанием, и они оба оказались в той комнате, в квартире Джека. Он сидел за столом, вполоборота, а Кейн стояла напротив и хотела потянуться рукой к его волосам – совсем простое движение, которое в сущности ничего не значило, и сделать его было легко, как будто она имела на то право.
Волосы Джека пощекотали ее пальцы, а потом снова вспыхнул спирит, и возникло другое воспоминание – рояль, черно-белые клавиши под пальцами, дождь за окном. Прозрачные капли, стекающие по стеклу.
Кейн помнила себя тогда, в музыкальной комнате на «Трели», незадолго до своего отъезда в Университет. Тогда она играла вальс, старый и мелодичный, и думала о том, что никогда не вернется. За тем моментом, за тем последним вальсом в пустой комнате стояли годы на платформе, сад с бледными, чахлыми розами, разговоры с Линнел и вся прошлая жизнь. Тогда Кейн была одна.
Теперь Джек был рядом, стоял сбоку и слушал ее. Его ладонь лежала на полированной крышке.
«Что вы здесь делаете? Вас не должно быть в моей памяти».
Так же как у Кейн не было права вторгаться в его воспоминания.
И все-таки она была рада, что он оказался рядом. Молчал, слушал незамысловатую мелодию вальса.
Все закончилось внезапно. Кейн снова тряхнуло, и она вдруг вспомнила, что находится под Грандвейв, в заброшенном здании, в котором, вполне возможно, было опасно, и Джек без сознания лежит головой у нее на коленях.
Она почувствовала момент, когда он пришел в себя – почти сразу после того, как очнулась она сама.
Джек открыл глаза и посмотрел вверх, ей в глаза, и Кейн поняла, что какой-то неосознанный, подспудный страх, который скручивал ее внутренности все время после взрыва воронки, наконец-то отпустил.
– У тебя колени неудобные.
– Я больше никогда не стану слушать ваши идиотские планы.
Джек двигался с трудом, старался даже не шевелить спирит-рукой, и было понятно, что идти куда-то в таком состоянии он не мог.
Кейн не знала, заметили ли гибриды взрыв воронки, но пока сквозь песнь Земли и обрывочные ноты спирит-сгустков ничего не было слышно.
Почему-то теперь все звучало иначе, возможно, из-за взрыва аномалии, или же из-за того, как срезонировал архетип Кейн с архетипом Джека, но теперь зов Земли словно отдалился, больше не ввинчивался в голову. Теперь его можно было игнорировать.