Наверное, он превратился в фантом не сразу, после того, как сошел с ума в одиночестве.
Кейн посмотрела ему в спину – сквозь полупрозрачную фигуру при желании можно было различить очертания предметов – и Терн обернулся, словно сразу забыл о пассажирах.
– А я надеялся, что вы не заметите.
– Ты не особо и прятал, – хрипло ответил ему Джек. – Сложно не заметить труп с простреленной башкой.
– Так где, вы говорите, ваша спасательная шлюпка?
Джек поднял руку. Нити спирита хлестнули вперед плетью, Терн вскинул осколок схемы, и первый заряд от орудия взорвал их перед его лицом. Суматошно замигал свет над головой, пол под ногами мелко затрясся. Корабль уже не мог взлететь, но какие-то его части все отзывались, пытались помочь своему мертвому капитану.
Джек едва успел пригнуться от следующего выстрела, и тот взорвал столешницу рядом с его головой.
Еще один заряд ушел в стену.
Яблоко – странное, обросшее механическими детальками, сквозь которые едва проглядывала красная кожура – возникло на столе. Новый архетип, бездонный и сильный, проступил сквозь трупы и вонь.
Он убьет меня, – подумала Кейн. – Одной единственной волной.
Слишком много спирита, слишком сильное истощение.
Не Мираж.
Изначальный архетип.
Идея.
Сила была плотной, тяжелой, совсем не такой, какой Кейн представляла себе ее изначально. В ней была и безусловная, неодолимая готовность идти к цели, и неубиваемое желание жить и творить, действовать и дышать. И наркотическое, кружащее удовольствие от ощущения мощи, от ощущения собственной силы.
Яблоко легло Кейн в руку, укололо шестеренками.
Оно было ледяным.
Я не выживу, – подумала Кейн. – Я останусь гнить с этими мертвецами.
Терри Терн целился, и следующий выстрел попал бы в цель.
Схема развернулась в голове как карта – четко, ровно, ожила, впитывая в себя архетип, и выстрелила.
Терри Терн еще успел повернуть голову, а потом заряд стер его в пыль, в ничто.
Только бы не упасть, – подумала Кейн, но ноги подкашивались, и зацепиться было не за что.
Только бы…
Здесь мертвые.
Не хочу.
Не хочу здесь гнить.
Джек подхватил ее за секунду до того, как она потеряла сознание.
Она мерзла, очень сильно мерзла. Холод заливал ее потоком – сразу всю, словно ее окатили им из ведра. Он впивался под кожу, проникал глубже.
Боль тупо билась в виски и в затылок, пытаясь проломить череп, перед глазами стояли разлагающиеся мертвецы, тянули руки, и у Кейн не было сил даже отодвинуться.
Холод пришпиливал ее, как бабочку, тысячей ледяных иголок.
Тошнило желчью, выворачивало наизнанку и невероятно хотелось пить.
Всего глоток воды, хотя бы один.
Вокруг был только лед.
Из черноты, из бреда и страха иногда проступал голос Джека – тихий, кажется, даже паникующий, и Кейн вспоминала чужой теплый день в захламленной мастерской.
Золотистый свет, пыль в воздухе.
Счастливое воспоминание, частью которого хотелось быть.
Встать за спиной Джека, провести по короткому ежику волос ладонью и никуда не спешить. Вдыхать запах пыли и машинного масла, нагретого металла, безопасности и спокойного ленивого удовольствия.
Но вокруг были только мертвецы и Терри Терн.
Она теперь знала, что будет сниться ей в кошмарах.
Кейн смутно осознавала, что лежит на чем-то, что Джек рядом, но все это терялось за ощущением холода, как детали нечеткой картинки.
Потом Джек дал ей воды, немного, всего пару глотков – невероятно вкусной, такой необходимой воды, и в голове у Кейн немного прояснилось.
Холод отступил, и следом за ним накатила апатия, глубинная, всепоглощающая усталость.
Не хотелось шевелиться. Не хотелось даже дышать.
Тепло просачивалось внутрь постепенно, растекалось по груди, плечам – кажется, Джек растирал ее кожу ладонями, пытаясь согреть.
Кейн отмечала все это отупело, совершенно равнодушно.
Кажется, Джек ее раздел.
Прижимал к себе.
Что-то говорил, кажется, про то, что Кейн не может теперь умереть.
Я не собираюсь умирать, – могла бы ответить ему Кейн, но не хотелось тратить на это силы.
Мысли текли медленно, заторможенно, словно Кейн кто-то показывал картинки из воспоминаний – детство на «Трели», Линнел в белом платье, первые дни в Университете, запах утреннего кофе и круассанов. Атрес на воздушном причале. Шрамы на лице Эрики.
Вольфган Хаузер.
Реннар.
Сон завоевывал ее постепенно, накатывал и отступал волнами, непроглядной чернотой, и Кейн не знала, зачем боролась с ним.