Эта система была похожа на радиацию — создатели уже изолированы, но смертельное излучение продолжает убивать организм.
Виктор Степанович открыл нижний ящик стола, достал блистер с валидолом и выдавил белую таблетку под язык. Он понял, с пугающей, математической ясностью: если они не найдут способ экстренно спасти забракованную партию, до производства беспилотников этот завод просто не доживет.
И самое страшное — решать эту проблему придется тем, кто остался в цехах. Тем самым людям, которые своими руками собирали эти редукторы, не подозревая, что начальство уже превратило их труд в дорогостоящий мусор.
Генеральный потянулся к селектору, чтобы вызвать к себе Главного метролога Марка Борисовича и слесаря Кузнецова. Пришло время тушить пожар.
Глава 27
В четвертом сборочном цеху стояла почти похоронная тишина. Ее нарушал только натужный скрип колес гидравлических тележек.
Грузчики молча, стараясь не смотреть по сторонам, завозили на наш участок деревянные поддоны. На них ровными рядами, укрытые полиэтиленом, тускло поблескивали сотни латунных корпусов кислородных редукторов КР-25.
Изолятор брака.
Месячный план цеха, который еще вчера считался закрытым, вернулся обратно. Вся наша работа. Наша зарплата. Наши премии. Мужики у сборочных столов замерли с инструментом в руках, исподлобья наблюдая за этой процессией. Никто не возмущался и не матерился — когда у работяги одним росчерком пера срезают треть получки за брак, к которому он не имеет отношения, матом делу уже не поможешь.
Ко мне подошел Марк Борисович. Метролог снял очки, устало потер переносицу и вполголоса, чтобы не слышали остальные, обрисовал ситуацию. Он рассказал про климатическую барокамеру, про ледяной ветер в минус пятьдесят, про задубевшую самохинскую резину и про то, как въедливый старлей Щукин хладнокровно размазал всю заводскую комиссию.
— Вадима там чуть кондрашка не хватила, — покачал головой Марк Борисович. — Директор рвет и мечет. Если партию не спасем, в следующем месяце будем работать за голый оклад.
В этот момент в пролете цеха показался Вадик.
Технолог выглядел так, будто его вели на расстрел. Бледный до синевы, глаза лихорадочно бегают, белый халат застегнут криво. Он затравленно оглянулся на хмурых сборщиков, которые сверлили его тяжелыми взглядами, втянул голову в плечи и почти бегом рванул к моему верстаку.
— Алексей… Лёша… — Вадик судорожно, до побелевших костяшек вцепился пальцами в край моего стола. Его трясло.
Я молча смотрел на него ожидая, что он скажет.
— Там полный пиздец, — технолог понизил голос до сдавленного шепота, озираясь по сторонам. — Военпред всю партию завернул. Акт выписал. Директор меня живьем сожрет, Лёх… Меня же под суд пустят за подлог документов!
Он перевел дыхание, с надеждой заглядывая мне в глаза.
— Слушай, выручай, а? Ну ты же мастер, у тебя руки золотые! Давай какой-нибудь фокус слесарный придумаем, а? Ну там… герметиком силиконовым фаску промазать, чтобы микрощели закрыть? Или давай пружину под клапан пожестче поставим? У нас же лежат коробки с усиленными пружинами! Она эту дубовую резину силой продавит на морозе, и утечки не будет! Щукин же не будет каждый редуктор вскрывать, если они на стенде давление держать начнут… Сделай чудо, Лёш, прошу тебя!
Вадик смотрел на меня снизу вверх, готовый прямо сейчас умолять. Дипломированный инженер, представитель технической интеллигенции завода, в панике предлагал мне, слесарю, заняться гаражным колхозом и «залепить скотчем» авиационную аппаратуру жизнеобеспечения, от которой зависели жизни летчиков. Систему Самохина, научившую его изворачиваться и мухлевать, он усвоил на отлично.
Я смотрел на него не мигая, и молчал. Истерика Вадика билась о мое спокойствие, как вода о бетонный волнолом.
— Герметик? — наконец, ровным, лишенным всяких эмоций голосом переспросил я. — Усиленная пружина?
Я медленно протянул руку к ложементу с измерительным инструментом и взял тяжелый, советский металлический штангенциркуль.
— Ты предлагаешь мне замазать соплями авиационный редуктор? Или забить дефект кувалдой?
Я чуть подался вперед, нависая над столом, и плашмя ударил штангенциркулем по краю металлической столешницы.
Тук.
Звук получился сухим и резким. Вадик вздрогнул, осекшись на полуслове.
— При минус пятидесяти твоя дешевая резина не просто дубеет, Вадим. Она кристаллизуется. Становится хрупкой, как стекло, — я смотрел ему прямо в глаза, не повышая голоса, но каждое слово впечатывал намертво.