Тук. Штангенциркуль снова размеренно ударил по столу.
— Если я поставлю туда жесткую пружину, эта пружина просто раздавит, расколет замерзшую мембрану к чертовой матери при первом же скачке давления. И тогда пилот не просто потеряет сознание от нехватки кислорода. Ему разорвет легкие.
Тук.
— Материал не прощает трусости, Вадим, — произнес я фразу, которая сама, откуда-то из глубин подсознания, всплыла на язык. — Думай как технолог, а не как перепуганный ПТУшник.
Штангенциркуль замер в моей руке.
Я ждал, что Вадик начнет оправдываться, но вместо этого с ним начало происходить что-то странное. Остатки краски сошли с его лица, оставив лишь землистую бледность. Зрачки расширились так, что радужки почти не стало видно. Он неотрывно, с нарастающим первобытным ужасом смотрел то на штангенциркуль в моей руке, то на мое лицо.
Его прошиб крупный, холодный пот. Капельки влаги блестели над верхней губой. Вадик открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, но не смог издать ни звука.
Я не сразу понял, в чем дело, пока краем глаза не заметил, как напрягся стоящий рядом Марк Борисович. Старый метролог смотрел на меня со сложным, нечитаемым выражением лица, в котором смешались изумление и какая-то горькая ностальгия.
И тут до меня дошло.
Старший цеховой технолог Кузнецов. Умерший от инфаркта наставник Вадика. Человек старой советской закалки, который строил молодых инженеров именно так. Тяжелый взгляд, ледяной тон, мерное постукивание штангелем по столу и фраза про материал, который не прощает трусости.
Прямо сейчас, в прокуренном воздухе четвертого цеха, забитый и перепуганный Самохиным инженер видел перед собой не тридцатилетнего слесаря-забулдыгу Лёху. Он видел призрака. Реинкарнацию своего мертвого учителя, который вернулся с того света, чтобы спросить с него за предательство профессии.
Вадик судорожно сглотнул. Паника, страх перед судом и гневом Генерального — всё это куда-то исчезло, выжженное мистическим, глубинным потрясением. Взгляд технолога вдруг стал осмысленным, как будто удар невидимой кувалды наконец-то вправил ему мозги на место. Он перестал трястись. Истерика кончилась. Началась работа мысли.
— Если мы не можем изменить свойства материала и не можем трогать металл, — медленно, словно заново учась говорить, произнес Вадик. Его взгляд сфокусировался. — Значит, нам нужен первоначальный материал. Нам нужна нормальная резина марки 51–1434.
— Верно, — я положил штангенциркуль на стол. — Но где ты ее возьмешь прямо сейчас, если Снабженец забил склады своим контрафактом?
Вадик снова растерялся, но паники в его глазах уже не было. Был напряженный, лихорадочный мыслительный процесс.
— Заказывать у официалов? Но это поставка через неделю, плюс входной контроль… А редукторы нужны сегодня.
Я хмыкнул и обвел взглядом цех, кивнув на ряд покосившихся, оклеенных старыми выцветшими плакатами металлических шкафчиков в углу участка.
— Ты забыл главное правило советского завода, Вадим. Когда начальство начинает закупать откровенную дрянь, опытный сборщик начинает тихо прятать качественный материал на черный день. У нас полцеха — Плюшкины. Загляни в тумбочки к старикам. Плюс, у нас есть седьмой склад неликвидов и дальние стеллажи. Я уверен, там пылятся нетронутые рулоны старой, до-самохинской резины. Той самой, с правильным клеймом.
Глаза технолога вспыхнули пониманием.
— Точно! Остатки партий за прошлый год! Из них можно просто вырубить новые мембраны нашим стандартным штампом, и всё! Мы просто поменяем резинки!
— Рано радуешься, — жестко осадил я его. — Резина со временем сохнет и теряет эластичность. Военпред Щукин не пропустит ответственные детали, вырубленные из материала, который ты просто нашел в пыльном углу под верстаком.
Я подался вперед и начал диктовать алгоритм, вбивая каждое слово в его голову, как гвоздь:
— План такой. Берешь ноги в руки и бежишь в архив и на склад. Ищешь эту старую резину и оригинальные паспорта качества на партию. Проверяешь по ГОСТу гарантийный срок хранения. Тебе нужно документально доказать военной приемке, что эта смесь всё еще в допуске по срокам и характеристикам. Понял?
Вадик закивал, не отрывая от меня завороженного взгляда.
— Дальше. Пишешь новое извещение и техпроцесс на экстренную разборку забракованной партии и вырубку новых мембран из старых запасов.
Я выдержал тяжелую паузу и добавил самое главное:
— Ставишь свою подпись в графе «Технолог». И лично, идешь к старлею Щукину защищать это решение. Никаких пряток за чужими спинами и киваний на начальство. Спасай свою партию, инженер.