Я посмотрел на свои две купюры, на чистый стол и на пустую кастрюлю на плите.
— Буду готов, Петрович. Жду.
Ровно через час под окнами надсадно чихнул и затарахтел мотор. Я выглянул во двор: приземистый, выцветший до цвета сухой глины «Москвич» Петровича замер у самого подъезда. Машина была ровесницей завода, но по звуку двигателя чувствовалось — за ней следят лучше, чем за иными новыми.
Я накинул олимпийку, еще раз проверил запертую дверь и спустился вниз. Стоило мне открыть дверцу, как в нос ударил густой, родной запах: смесь бензина, старого кожзама и табака «Прима». Петрович, в своей неизменной кепке, обеими руками держался за руль, будто усмирял строптивого жеребца.
— Опа… — он окинул меня взглядом снизу вверх. — Кузнецов, ты ли это? Рубашка чистая, морда… хм, лица — трезвая. Ты чего, в свидетели Иеговы записался или реально решил человеком стать?.
— Решил, что так выгоднее, Петрович, — я сел на переднее сиденье, которое жалобно скрипнуло пружинами. — Поехали.
Машина дернулась и медленно покатилась прочь из рабочего гетто. Город за окном плавился в субботнем зное, но в открытые форточки врывался хоть какой-то ветер. Мы миновали промзону, оставив позади серые заборы «Металлурга», и вырулили на трассу в сторону дачного массива.
Петрович долго молчал, сосредоточенно объезжая выбоины. Наконец, когда за окном потянулись сосны, он заговорил, не поворачивая головы:
— Видел я вчера у ворот твой расчет с Костяном. Понял теперь, зачем ты мне нож к горлу приставлял с этой десяткой. Но ты вот что скажи: отдал всё, что в кассе получил?
— Всё до копейки, Петрович. Даже резинку банковскую ему оставил. Только это не финал. Там еще полтинник висит, так что мне расслабляться некогда.
Начальник цеха тяжело вздохнул и крепче сжал руль.
— Пятьдесят… Мать честная. На одних «особо важных работах» ты столько за неделю не поднимешь.
Я смотрел на пролетающие мимо пыльные тополя, прокручивая в голове вчерашний финал смены.
— Слушай, Петрович, — я повернулся к нему. — Вчера, как Костян уехал, к остановке черный «Патриот» подкатил. Наглухо тонированный. Постоял пару минут, будто сканировал меня, и сорвался. Что за танк? Кто на нем катается?
Петрович заметно напрягся.
— «Патриот», говоришь? С тонировкой? — начальник цеха тяжело вздохнул и покосился в зеркало заднего вида. — Это Самохин и есть. Личная его «колесница». Он на ней по заводу как тень бродит.
— Главный технолог на таком броневике? — я приподнял бровь. — Не жирно для заводского спеца?
— Самохин у нас не просто спец, Лёха, — Петрович понизил голос, хотя в пустой машине нас никто не мог слышать. — Он из тех, кто под себя всё подмял. Говорят, у него связи наверху такие, что директора за руку здороваются. Видать, ты ему вчера реально кость в горле вставил, раз он лично поехал смотреть, как тебя коллекторы прессуют. Оценивает, насколько живучий «таракан» ему достался.
— Присматривается, значит, — пробормотал я.
— Ты с ним аккуратнее, Кузнецов. Самохин не Костян. Он ломает не пальцы, а сразу жизнь. И делает это по всем правилам, с печатями и подписями.
Мы свернули с трассы на проселочную дорогу. Пыль из-под колес повалила густым облаком, скрывая за нами панораму Энска-4. Контуры заводских труб окончательно растворились в мареве, а впереди замаячили зеленые крыши дачного массива «Вишенка».
Дачный массив «Вишенка» встретил нас тишиной, прерываемой лишь ленивым лаем собак и стрекотом кузнечиков. «Москвич» Петровича, подпрыгивая на ухабах, остановился у ворот с облупившейся синей краской. За забором виднелся аккуратный домик, утопающий в зелени яблонь, и парник, блестевший на солнце свежим поликарбонатом.
— Выгружайся, — скомандовал Петрович, заглушая мотор. — Чего замер? Хватай сумку из багажника, там мясо. А я пока делом займусь.
Пока я вдыхал свежий воздух, Петрович первым делом направился к небольшому срубу в углу участка.
— Сначала — огонь в каменку, — бросил он через плечо. — Баня — дело долгое, пока прогорит, пока выстоится, как раз и пообедать успеем, и переварить. Если сейчас не закинуть, к ночи только согреется.
Я занялся огнем. Работа руками успокаивала. Вскоре в мангале весело затрещали сухие березовые поленья, а по участку поплыл первый, самый сладкий дым. Петрович тем временем метался между грядками и верандой: притащил миску со свежими огурцами и редиской, которые тут же обмыл из шланга, крупно нарезал буханку серого хлеба и вывалил на блюдо гору маринованного мяса.