Когда первые шампуры легли на угли, запах жареного свиного бока и лука ударил в нос так мощно, что у меня потемнело в глазах. Желудок, пустой со вчерашнего вечера, выдал такой спазм, что пришлось опереться о край стола.
— Терпи, мастер, — Петрович по-доброму усмехнулся, ловко переворачивая мясо. — Сейчас подкрепишься. Вижу же, что ты на одних нервах вчера держался.
Минут через сорок, когда мясо дошло до готовности, а баня уже вовсю гудела, обдавая участок жаром, мы наконец осели на веранде. По центру стола дымилась гора золотистого шашлыка. Петрович потянулся было под стол, извлек запотевшую бутылку водки и два граненых стакана.
— Ну, Кузнецов… за то, чтобы в понедельник рука не дрогнула? — он вопросительно посмотрел на меня, занеся руку над пробкой.
Я посмотрел на прозрачную жидкость, вспоминая погром в своей комнате и тени в зеркале.
— Убирай, Петрович, — я покачал головой и подвинул к себе кружку. — Давай лучше кваса. Мне в понедельник голова нужна светлая, а не «после вчерашнего». На пятисотую серию с туманом в мозгах соваться — себе дороже.
Петрович замер. Он долго и пристально вглядывался в мое лицо, будто проверял клеймо на детали. Потом молча спрятал бутылку обратно в ящик и достал из холодильника тяжелый кувшин.
— Твоя правда, — буркнул он, наливая мне холодный, пахнущий ржаной корочкой квас. — Не ожидал, честно скажу. Думал, ты сейчас первым за стопкой потянешься.
Я не стал отвечать, а просто вгрызся в кусок мяса. Оно было идеальным. Каждая калория возвращала силы молодому телу Кузнецова, наполняя мышцы забытой энергией. Я ел, чувствуя, как внутри снова разгорается уверенность. Это было не просто утоление голода — это была заправка перед большой охотой.
— Ешь, Лёха, ешь, — Петрович одобрительно кивнул. — Пусть баня пока выстоится. Часа через три самый сок будет. Вот там и поговорим по-взрослому.
Солнце уже начало клониться к горизонту, когда Петрович объявил готовность. Мы зашли в предбанник, пахнущий дегтем и застарелым духом березовых веников. Внутри самой парилки было жарко, но пар был легким, а густой туман скрывал лица, оставляя только голоса.
Мы сидели на верхнем полке. Петрович, обмотанный огромным полотенцем, тяжело отдувался, размахивая веником.
— Хорошо пошла… — пробасил он, вытирая лицо. — Ты, Кузнецов, не молчи. Я же вижу, у тебя под черепной коробкой сейчас шестеренки так крутятся, что аж здесь слышно. Выкладывай, что ты там про Самохина и «Патриот» выспрашивал.
Я плеснул на камни ковш травяного настоя. Каменка отозвалась яростным шипением.
— Петрович, Самохин тебя подставляет, — сказал я тихо, но отчетливо. — Ты знаешь про Акт номер сто девяносто восемь? Тот самый, июльский, который Марк Борисович в метрологии составил.
Петрович замер. Веник так и остался висеть в воздухе. — Откуда… откуда ты про него знаешь? Этот акт Самохин лично под сукно засунул. Там черным по белому было: литье пятисотой серии идет с кавернами. Структура металла — как губка.
— Знаю, потому что видел его, — я выдержал паузу, позволяя Петровичу осознать серьезность ситуации. — Самохин купил это литье по дешевке, а разницу вывел. Теперь ему нужно закрыть план любой ценой. И цена эта — твоя голова, Петрович. Когда эти редукторы начнут рассыпаться в воздухе, комиссия придет не к Главному технологу. Она придет к начальнику цеха и сборщику.
Начальник цеха тяжело опустился на полок. В полумраке его глаза блеснули тревогой. — И что ты предлагаешь? У меня план, Лёха. Не отгружу — Филиппов меня сожрет прямо в понедельник.
— Предлагаю игру на опережение. Переведи меня в понедельник в первую смену. Прямо с семи утра. И поставь на сборку именно этой серии. Я соберу их по-своему. Они пройдут ОТК, Зинаида Петровна даже глазом не моргнет. Но как только их поставят на вибрационный стенд у военпреда — они «крякнут». Громко и гарантированно.
— Ты хочешь завалить приемку Минобороны? — прошептал Петрович. — Это же расстрельная статья!
— Нет, Петрович. Это единственный способ вызвать комиссию из главка. И вот тогда мы вытащим на свет тот самый акт сто девяносто восемь. Марк Борисович в деле. Либо мы сейчас рискнем, либо через месяц будем сушить сухари в одной камере.
Петрович долго молчал, только тяжело дышал. Я ждал. Сейчас решалось всё.
— Рисковый ты, Кузнецов… — наконец выдохнул он. — Ладно. В понедельник в семь ноль-ноль жду у себя. Выпишу тебе наряд на пятисотку. Но если проколешься — я тебя первым сдам. Понял?