Снабженец убрал ручку во внутренний карман пиджака и подался вперед. Его взгляд стал жестким и расчетливым.
— Именно поэтому, Виктор Степанович, Самохин сейчас не должен сесть в СИЗО.
Генеральный поперхнулся минералкой:
— Что ты несешь? На нем кровь военпреда! Комиссия только что доказала факт подлога!
— На нем — наши с вами головы, — спокойным тоном отрезал Аркадий Ильич. — Послушайте меня внимательно. Борис Аркадьевич — жадный идиот, это факт. Но он много лет сидит на потоках. У него остались выходы на теневых поставщиков, на серые склады длительного хранения и нужных перекупщиков. Только он, используя свои личные, неформальные связи, сможет вытянуть для нас новую партию нормального спецсплава без очередей. За одну неделю.
Снабженец выдержал театральную паузу, давая Директору осознать масштаб цинизма этого плана.
— Звоните наверх, Виктор Степанович. Поднимайте свои старые связи в министерстве, звоните генералам, давите на военную прокуратуру. Самохина нужно срочно вытащить под подписку о невыезде. Пусть эта загнанная в угол крыса сначала спасет гособоронзаказ и вашу должность. А вот когда он привезет металл и мы сдадим партию военпреду — тогда мы с чистой совестью отдадим его следователям на растерзание.
Генеральный директор несколько секунд смотрел на своего подчиненного со смесью ужаса и восхищения. Это был дьявольски грамотный ход. Выбор между абстрактной справедливостью и выживанием завода не стоял — выживание всегда было на первом месте.
Виктор Степанович тяжело вздохнул, смахнул испарину со лба и потянулся к правительственному аппарату с гербом на диске.
Я вышел из кабинета Петровича, чувствуя, как адреналиновый кураж последних часов стремительно испаряется, оставляя после себя лишь усталость. Хотелось просто сесть и смотреть в стену.
Миновав ряды сборочных столов, за которыми мужики в тягостном молчании собирали приборы, я зашел в комнату отдыха. Здесь царила та же строгая чистота кислородного производства: светлый линолеум, белый стол, электрочайник и ни намека на техническую грязь. Я нажал кнопку чайника, бросил в кружку пакетик самого дешевого черного чая и опустился на стул.
Вода еще не успела закипеть, когда в кармане рабочего халата коротко и зло завибрировал смартфон.
Я достал аппарат. На экране высветился незнакомый номер, начинающийся с чужого регионального кода. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие — инстинкт из прошлой жизни, когда звонки с незнакомых номеров редко сулили премии или повышение.
— Слушаю, — ровно ответил я, принимая вызов.
— Здорово, работяга, — раздался в трубке хриплый, нарочито расслабленный голос. Сквозь динамик пробивался шум улицы и обрывки блатной музыки из автомагнитолы. — Не забыл нас? А мы вот тебя помним, Кузнецов. Каждое утро твоим здоровьем интересуемся.
Коллекторы. Привет от старого Лёхи и его микрофинансовой кабалы.
— Ближе к делу, — я прикрыл глаза, массируя переносицу свободной рукой.
— А дело такое, Лёша, что твоя подарочная неделя тишины завтра истекает, — голос в трубке мгновенно потерял расслабленность, став жестким и колючим, как рашпиль. — Завтра среда. До восемнадцати ноль-ноль ты должен занести еще десятку. Десять тысяч рублей, Лёша, просто за то, чтобы продлить абонемент на спокойную жизнь еще на недельку.
— У меня сейчас нет десятки, — спокойно констатировал я факт. — На заводе проблемы с ГОЗом, премии режут.
— А нас не волнует твой завод, Кузнецов! — рявкнул коллектор так, что динамик смартфона хрипнул. — Нас волнует наш график платежей! Не будет завтра до вечера десятки — мы приедем прямо к твоей проходной на «Металлурге». Встретим после смены и переломаем тебе обе ноги. Будешь свои приборы в инвалидном кресле собирать. Время пошло.
В трубке раздались короткие гудки.
Я медленно опустил смартфон на стол. Чайник щелкнул, выбросив облачко пара, но пить чай расхотелось.
В голове быстро и безжалостно защелкали счеты. Десять тысяч — это просто плата за воздух. Проценты за просрочку, пеня, штраф — называй как хочешь, но основной долг от этого не уменьшится ни на копейку. Платить им по десятке — это бесконечная, выматывающая кабала, которая будет тянуть из меня жилы месяцами.
Чтобы отрубить этот гнилой хвост раз и навсегда, нужно закрыть всю сумму целиком. Пятьдесят тысяч рублей.
Я усмехнулся собственным мыслям. Пятьдесят тысяч. Для старого Лёхи — космическая сумма. Для меня нынешнего — вполне решаемая задача, будь у меня время и доступ к нормальным заказам. Но времени не было. Завтра вечер — это дедлайн. У Петровича перехватывать бессмысленно: у него сейчас голова болит о том, как мужиков в цеху прокормить после остановки ГОЗа. А в моих собственных карманах прямо сейчас гулял сквозняк.