Через минуту Ольга обернулась. В глазах её было неподдельное изумление:
— Петрович! Ноль! Герметичность абсолютная!
Вадик судорожно сглотнул, глядя на свои начищенные туфли. А я просто взял следующую деталь из кучи брака.
— Еще сорок девять штук, Петрович, — сказал я, не глядя на начальство. — Дай мне Палыча в помощь. Я покажу ему, как выводить плоскость, и до конца смены мы закроем наряд.
Петрович медленно, тяжело положил руку мне на плечо. Белый рукав его халата на мгновение перекрыл мне обзор.
— Работай, Кузнецов. Палыча пришлю. И… это. В конце смены зайди ко мне. Поговорим про твои штрафы.
Глава 2
Палыч спокойным, неторопливым шагом подошёл. Белый халат, застегнутый на все пуговицы. Лицо в морщинах. Стоит, молчит, смотрит как я работаю — давно такого усердия в моей работе он не видел.
Он долго стоял молча. Смотрел, как я вывожу очередную безупречную восьмерку основанием клапана по наждачной бумаге. Для постороннего — скука смертная, а для мастера — работа.
— Ну и долго ты будешь этот пластик гладить, Лёха? — наконец спросил он. — Петрович сказал, ты тут чудо явил, а я вижу только, как бездельник казенный инструмент переводит. Ты ж её «засалишь» через пять минут, дурень. Наждачка — она денег стоит, а ты её как туалетную бумагу изводишь.
Руки делают своё, я даже не посмотрел в его сторону. Давление — сам знаю сколько, триста граммов где-то. Чуть поворот, отпуск. Только мышцы предплечья заныли — непривычно телу-то. Оно у Лёхи только стаканы поднимать обучено, а тут микрометры. Ноет, сволочь.
— Не засалю. Я спиртом после каждого прохода прохожу, — буркнул я, не глядя на него. — Стружка липкая, если не убрать — микрозадир пойдёт. И вместо зеркала получим наждак, который слюду сожрёт за десять вдохов. Хочешь, чтоб на приёмке засвистело?
Палыч недоверчиво хмыкнул. Он подошел ближе, бесцеремонно взял с края стола необработанную деталь и провел по ней грубым, мозолистым пальцем.
— Да брось ты, Лёха. Резина всё придавит. Нас сорок лет так учили: затянул гайку посильнее, оно и герметично. Ты просто время тянешь, чтобы норму не гнать.
Я остановился. Положил деталь. Ощущение было такое, будто я спорю с самим собой из прошлого. Сорок лет назад я бы тоже так сказал, если бы не видел, к чему приводит эта «затяжка посильнее».
— Подойди сюда, Палыч, — я поманил его рукой. — Не верь словам, верь тактильному ощущению. Ты же мастер, у тебя в пальцах калибры вшиты.
Я взял его сухую руку и сначала прижал палец к литью из ящика — тому самому, «вадиковскому».
— Чувствуешь? Ступенька. Облой. Поверхность как чешуя у окуня. А теперь сюда.
Я переложил его палец на притертое зеркало.
— Это молекулярный контакт, Палыч. Слюда на него ляжет как влитая, без единого зазора. А на твое «придавит» она просто встанет на ребро и лопнет под давлением. Хочешь, чтобы у пилота в небе клапан рассыпался, потому что тебе было лень салфеткой махнуть?
Палыч руку отдёрнул, как от огня. Уставился так, будто я на его глазах в бракодела превратился. Его мир простых советских решений, где всё «придавливалось» кувалдой и матерью, только что треснул.
— Ты где этого набрался? — пробормотал он, потирая палец. — В «Старом лекаре» теперь лекции читают? Ты ж еще неделю назад двух слов связать не мог, мычал только…
— Жизнь заставила, Палыч. Надоело штрафы платить за брак, который не я придумал.
Я подвинул к нему стопку некондиционных оснований.
— План на нас двоих Петрович расписал. Если не сдадим — он нас обоих сожрет без соли. Будешь помогать или продолжишь теорию проверять?
Палыч молча достал из кармана халата флакон со спиртом, плеснул на чистую марлю и аккуратно протер поверхность своего рабочего места. Достал очки в роговой оправе, перевязанной синей изолентой.
— Показывай, как ты там восьмерки крутишь, — буркнул он. — Гидродинамик хренов…
Следующий час я работал на чистом автомате. Каждый звук притирки для меня был как открытая книга: высокий писк — задир, надо менять наждачку; глухое шуршание — чистая доводка.
Я чувствовал, как под моими пальцами исчезает позорный облой, как выравнивается плоскость, которую изуродовала дешевая китайская пресс-форма. Палыч работал вторым номером. У него было феноменальное, врожденное чутье материала, но не хватало теоретической школы. Я корректировал его на ходу:
— Чуть легче на выходе, Палыч, не заваливай край. Здесь допуск — полмикрона, если пережмешь — получим «линзу», и слюда начнет хлопать.