Я спокойно открыл свой шкафчик, пряча легкую, удовлетворенную усмешку. Майор юстиции сдержал слово и передал дело гражданским коллегам молниеносно. Самохин сожрал сам себя.
— А этот, прихвостень его, Вадик где? — злорадно поинтересовался другой сборщик. — Тоже закрыли?
— А нету Вадика! — радостно гоготнул Саня. — В отдел кадров с утра звонил, голос дрожит, сопли жует. Заболел наш молодой начальник, говорит, температура у него под сорок! Дома заперся, сто пудов сидит и ждет, когда за ним с обыском придут.
По раздевалке прокатился дружный, мстительный смех. Напряжение, висевшее над цехом последние недели из-за репрессий Главного технолога, лопнуло, как гнилой нарыв. Империя Самохина, строившаяся на страхе, взятках и подлости, рухнула за одну ночь.
Я застегнул пуговицы на белом халате, проверил, на месте ли смартфон в кармане брюк, и направился к выходу из раздевалки. Враг был повержен, но я прекрасно понимал: посадить вора — не значит запустить производство.
Я вышел из шумной раздевалки на участок сборки, и победная эйфория мгновенно улетучилась. Контраст был разительным. Если работяги радовались свержению тирана, то сам цех выглядел как тяжелобольной пациент в коме.
Мерно гудела мощная вентиляция, гоняя прохладный очищенный воздух. Идеально чистые столы выстроились в ровные ряды, над ними горели бестеневые лампы, но за столами было пусто. Ни деталей, ни инструментариев, ни привычного лязга металла. Кислородное производство стояло намертво.
Я прошел вдоль линии к глухой бетонной стене цеха, где располагались административные и технические помещения. Миновал закрытую деревянную дверь кабинета цеховых технологов, за которой сегодня трусливо пряталась пустота вместо сбежавшего Вадика, и подошел к соседней двери — кабинету начальника цеха.
Дверь была приоткрыта. Я не стал стучать и тихо шагнул внутрь.
За Т-образным столом для совещаний, обхватив седую голову руками, сидел сам Петрович. Рядом с ним, мрачно уставившись на пустую кружку из-под чая, расположился Главный метролог Марк Борисович. На них обоих не было лица. Вопреки ожиданиям, начальство совершенно не праздновало триумф правосудия.
— Доброе утро, — негромко произнес я, останавливаясь у порога.
Марк Борисович поднял взгляд из-под кустистых бровей и кивнул. Петрович лишь глухо застонал, не отрывая лица от ладоней.
— Какое оно к черту доброе, Лёша, — скрипучим голосом отозвался Петрович. — Радуются мужики в раздевалке? Слышу, гогочут. Самохина закрыли, зло наказано… Только они, дураки, не понимают, что вместе с Самохиным сегодня ночью закрыли и весь наш завод.
Он указал сухим пальцем в сторону окна.
— Борис Аркадьевич мразь был редкостная, спору нет. Но он был встроен в систему. У него были прикормленные поставщики, свои квоты, серые схемы на металлургическом комбинате. Он этот спецсплав для нашей «пятисотки» зубами выгрызал по своим каналам. А теперь его нет. Следователи все договоры изъяли, счета заморозили.
Петрович наконец оторвал голову от стола. Его лицо осунулось, глаза воспалились от бессонной ночи.
— Я звонил в отдел снабжения, — хрипло добавил начальник цеха. — Официальная очередь на этот никель-латунный сплав по ГОСТу — шесть месяцев! Полгода, Кузнецов! У нас пустые склады. Производить новые корпуса не из чего, механичка стоит. А Савельев, военпред наш дорогой, уже наверняка сидит в своем кабинете и радостно строчит в министерство рапорт о полном и безоговорочном срыве гособоронзаказа. Контракт разорвут, заводу впаяют такие штрафы, что мы даже оборудование за долги не распродадим. Банкротство.
В кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь приглушенным гулом вентиляции из-за двери. Победа над Главным технологом оказалась пирровой. Завод стремительно летел в пропасть.
— Штрафы и неустойки по ГОЗу — это, конечно, гвоздь в крышку гроба, — глухо продолжил Петрович, тяжело поднимаясь из-за стола. Он подошел к окну, заложил руки за спину и уставился на залитую солнцем заводскую аллею. — Но знаешь, Марк, что самое страшное? Не железки. И даже не суд с министерством. Самое страшное — это люди.
Он резко обернулся к нам, и в его воспаленных глазах читалось настоящее отчаяние командира, который понимает, что теряет свою армию.
— Я мужикам что в конце месяца в расчетках нарисую? Голый тариф? У меня на сборке сидит элита. Шестые разряды, штучные специалисты. У каждого семьи, дети, кредиты. Они за идею и обещания светлого будущего сидеть возле пустых столов не будут. Да и не должны.