Петрович махнул рукой в сторону массивной деревянной двери, за которой мерно гудел кондиционерами простаивающий цех.
— Мужики не слепые, они всё понимают. Уже сейчас в курилках разговоры идут. На «Химмаше» и соседнем приборостроительном зарплаты платят, заказы есть. Неделя, максимум две такого простоя — и костяк бригады просто снимется и уйдет. Напишут заявления по собственному. И я, как начальник цеха, даже в глаза им посмотреть не смогу, чтобы отговорить. Потому что они будут абсолютно правы. Им кормить семьи надо сегодня, а не через полгода.
Марк Борисович вздохнул и молча кивнул, соглашаясь с каждым словом Петровича. Старый Метролог понимал эту математику не хуже.
— А через полгода, — голос Петровича сорвался на злой, бессильный шепот, — когда этот чертов спецсплав всё-таки приедет по официальным каналам, кто мне эти «пятисотки» собирать будет? Я с улицы мальчишек после ПТУ наберу по объявлению? Да они мне первый же редуктор так соберут, что мы тут всем пролетом на воздух взлетим! Вспомни вчерашний разрыв. Кислород и сто пятьдесят атмосфер дилетантов не прощают. Мы потеряем компетенцию, Марк. А без квалифицированных людей наш завод — это просто холодный бетон и бесполезный металлолом.
Я стоял у порога и внимательно слушал. Внутри меня всё сжалось в тугой узел профессиональной солидарности. Мой мозг, сохранивший опыт прошлого, прекрасно знал эту безжалостную аксиому. Я видел немало таких гибнущих предприятий. Производства умирают не тогда, когда останавливается конвейер или пустеет расчетный счет. Они умирают в тот момент, когда за проходную навсегда уходит последний настоящий мастер.
Завод нужно было спасать. Его нужно было вытаскивать из трясины ради Сани, ради суровых ветеранов-сборщиков, которые сейчас хмуро слонялись по раздевалке, и ради вот этого уставшего, поседевшего Петровича.
Ради того, чтобы этот сложный, живой механизм продолжал дышать.
Отсиживаться в стороне больше было нельзя. Я сделал шаг от двери и подошел вплотную к столу.
— Значит, нужно искать готовые корпуса из старых запасов, — ровно и твердо произнес я, нарушая повисшую в кабинете гнетущую тишину.
Оба руководителя одновременно подняли на меня удивленные взгляды. В их глазах читалось искреннее непонимание: с чего вдруг простой сборщик четвертого разряда лезет в стратегические вопросы снабжения и производства, да еще и с таким безапелляционным тоном?
— Каких запасов, Кузнецов? — нахмурился Петрович, опираясь кулаками о столешницу. — Ты о чем вообще говоришь? Нет у нас на складе никаких отливок под «пятисотку». Самохин всё с колес в производство гнал, чтобы на хранении не заморачиваться.
— Я не про «пятисотку», Виктор Петрович, — спокойно ответил я. — Я про старую, четырехсотую серию.
Марк Борисович скептически прищурился, поправляя очки на переносице.
— Четырехсотую? Лёша, ее сняли с производства в самом начале девяностых. И при чем тут вообще она, если у нас по ГОЗу идет совершенно другой прибор?
— Не совершенно другой, Марк Борисович, — я подошел вплотную к столу. Мне нужно было выдать им эту идею так, чтобы она звучала как результат технической любознательности, а не как озарение экстрасенса. — Вчера, после того как стенд бахнул и цех встал, я пошел к нашим цеховым стеллажам с документацией. Хотел сам для себя разобраться в причине. Взял старые чертежи и ремонтные формуляры на 400-ю серию, они там годами пылятся. Стал сравнивать чертежи предшественника с нашей новой 500-й. Искал, где конструкторы могли заложить слабое место.
Старый Метролог подобрался. Упоминание чертежей и самостоятельный поиск причины брака — это был язык, который он понимал и уважал.
— И что ты там вычитал? — уже без скепсиса, с профессиональным интересом спросил он.
— Базовая латунная отливка у них абсолютно идентичная, — чеканя каждое слово, произнес я. — Один в один. Разница заключается только в одном единственном узле — наличии предохранительного клапана.
Я взял со стола Петровича карандаш и быстро набросал на чистом листе бумаги два схематичных круга с отводами. Мозг инженера работал безупречно, выдавая старые, как мир, производственные решения.
— Смотрите. У 400-й серии в основном корпусе было три отверстия под штуцера. А у нашей, 500-й — появилось четвертое, расположенное под девяносто градусов к основной оси, как раз под этот самый предохранительный клапан. Всё. Остальная геометрия: габариты, внутренние камеры, посадочные места под мембраны и толкатели — всё совпадает до сотых долей миллиметра.