Михалыч вздохнул, понимая, что отпереться не выйдет, и поплелся следом за нами в пыльную темноту.
Мы углубились в лабиринт покосившихся стеллажей. Луч от моего смартфона метался по деревянным бортам ящиков, выхватывая из темноты густые, пугающие своей толщиной слои многолетней пыли. Стоило сделать неосторожный шаг или задеть плечом стойку, как эта серая взвесь тут же поднималась в воздух, забивая нос и оседая на влажной от пота коже.
Жара в этом закрытом железном ангаре стояла просто невыносимая. Духота давила на виски, как чугунный пресс.
Марк Борисович, продержавшись минут десять, не выдержал. Старый Метролог, плюнув на все правила приличия, расстегнул пуговицы, стянул с себя летнюю рубашку и повесил ее на ржавый крюк стеллажа. Оставшись в одной классической белой майке, он решительно полез в самые завалы, работая руками наравне со мной.
Начался суровый, монотонный физический труд. Мы сдвигали тяжелые картонные коробки, перетаскивали трухлявые деревянные поддоны, чтобы добраться до нижних ярусов. Руки быстро покрылись грязным налетом из въевшейся пыли и старого машинного масла.
Я светил фонариком на каждый штабель, а Марк Борисович, щурясь без очков, вчитывался в полустертые трафаретные надписи и выцветшие бумажные бирки.
Это была настоящая советская складская криптография эпохи развала империи.
— «Изделие четырнадцать-Б», — глухо читал Метролог, стирая пальцем грязь с фанерного борта. — Что за четырнадцать-Б? У нас сроду таких индексов не было! А вот тут… «ЗИП-89». Запасные части для чего? Непонятно.
Я перевел луч правее, на огромный ящик, сбитый из толстенных досок.
— «Неликвид. Группа три», — прочитал я вслух.
Мы с кряхтением подцепили ломом крышку, сорвали ее с гвоздей. Внутри, в промасленной бумаге, оказались залежи каких-то тяжелых стальных фланцев. Абсолютно бесполезный для нас металлолом.
Время тянулось медленно, словно густой солидол. Прошел час. Мы проверили уже два ряда, перелопатив, наверное, тонну пыльного хлама. Никаких прямых указаний на 400-ю серию или просто на корпуса редукторов нигде не было. Инвентаризация девяностых годов надежно спрятала концы в воду, обозвав эти детали как угодно, только не их настоящими именами.
Михалыч, который всё это время стоял в проходе, изредка подсвечивая нам карманным фонариком с тусклой желтой лампочкой, начал откровенно сдавать. Грузный начальник склада поминутно вытирая багровое лицо и толстую шею замусоленным носовым платком.
— Слушайте, археологи, — захныкал он, прислоняясь спиной к относительно чистой стойке стеллажа. — Может, хорош уже? Я сейчас тут с инфарктом слягу в вашей духовке. Нету здесь ничего. Говорю же, Самохин всё подчистил лет пятнадцать назад. Всю цветнину вывезли. Мы сейчас тут задохнемся, а толку ноль. Пошли в цех, а? Воды ледяной попьем.
Марк Борисович оперся руками о колени, пытаясь отдышаться. Пот катился по его лицу градом, оставляя грязные дорожки на щеках. В глазах старого Метролога начала зарождаться обреченность. Надежда, которая так ярко вспыхнула в светлом кабинете Петровича, здесь, в этом пыльном аду, стремительно таяла.
— Неужели и правда в переплавку пустили… — с горечью прошептал он, глядя на бесконечные ряды нераспечатанных коробок.
Искать нужную деталь в этом хаосе без точной маркировки было всё равно, что искать иголку в стоге сена. Но сдаваться я не собирался.
Через пару минут, внезапно из соседнего, еще более темного прохода раздался хриплый, торжествующий крик Марка Борисовича.
— Лёша! А ну, свети сюда! Живо!
Я бросился на голос, перешагивая через трухлявые деревянные поддоны, чуть не споткнувшись о моток ржавой проволоки. Луч смартфона метнулся в узкий зазор между стеллажами и выхватил из мрака сгорбленную фигуру Метролога в грязной майке.
Он стоял на коленях перед невысоким, плотно сбитым штабелем из трех тяжелых деревянных ящиков. Марк Борисович яростно тер ладонью дощатый борт, размазывая вековую грязь.
— Смотри! — он ткнул дрожащим пальцем в проступившую из-под слоя пыли выцветшую черную краску трафарета. — Читай, Кузнецов!
Я присел рядом, направив яркий диод прямо на надпись. Буквы читались с трудом, но сомнений быть не могло: «ЛС59−1. Парт. 42».
Меня словно током ударило. Свинцовая латунь, марка 59−1. Тот самый, идеально подходящий по ГОСТу сплав, из которого лили корпуса как для четырехсотой, так и для пятисотой серии! Просто так цветной металл отдельными штабелями не маркировали. Это был джекпот.