Мы с Метрологом стащили ящик на пол. Я опустился на колени, стер многолетний слой грязи с торца.
— «Корп… редук… баз. 400», — по слогам, не веря собственным глазам, прочитал Марк Борисович, нависая надо мной. — Базовые корпуса четырехсотой серии…
Меня словно пружиной подбросило. Я схватил фомку, оставленную Михалычем, вогнал стальное жало под крышку ящика и навалился всем весом. Доски затрещали. Я ударил по гвоздодеру ладонью, загоняя его глубже, и рванул вверх.
Крышка с сухим треском отлетела в сторону.
Внутри, аккуратно переложенные промасленной бумагой, рядами лежали они. Я запустил руку прямо в густую, потемневшую консервационную смазку и вытащил на свет стограммовую, идеально отфрезерованную латунь.
Это был он. Латунный корпус четырехсотой серии. Три глухих отверстия под штуцера. Идеальная геометрия. Их тут лежало около сотни, ожидая своего часа долгих тридцать лет.
— Нашли… — выдохнул Марк Борисович, и его голос сорвался. — Мы их нашли, Лёша!
Марк Борисович стоял на коленях в пыли и, забыв про статус Главного метролога завода, чуть ли не с любовью поглаживал тусклые, покрытые смазкой грани латунного корпуса. В свете фонарика его лицо светилось неподдельным, почти детским восторгом.
— Идеально… — бормотал он, прищурившись рассматривая внутреннюю резьбу. — Сохранность просто музейная. Ни капли окисла. Лёша, это победа! Тут их штук сто, не меньше. Берем этот ящик, тащим к Петровичу. Я прямо сейчас сажусь писать маршрутный лист на доработку. Утром отдадим в механичку, фрезеровщики нам за пару часов четвертое отверстие просверлят и резьбу нарежут! А после обеда — в гальванику на покрытие! Мы спасем контракт!
Он уже готов был вцепиться в тяжелый ящик, чтобы волочь его к выходу, но я резко опустил руку ему на плечо.
— Стоп, Марк Борисович. Тормозите.
Метролог удивленно поднял на меня глаза. Эйфория от находки настолько захлестнула его, что он уже видел готовые приборы на испытательном стенде.
— Что не так, Кузнецов? Чего тормозить? Время идет!
— Вы сами только что сказали: идеальная сохранность. Отличный, готовый задел. А теперь включите холодную голову и задайте себе один простой вопрос: почему эти идеальные корпуса лежат не на светлом стеллаже с надписью «ЗИП», а спрятаны в самом дальнем, темном углу ангара, заваленные мусором, да еще и по соседству с откровенным браком?
Марк Борисович замер. Его руки, сжимавшие латунную деталь, медленно опустились. Улыбка сползла с лица, уступая место тревожной задумчивости.
— В девяностых годах, когда завод выживал, цветной металл ценился на вес золота, — жестко продолжил я, добивая его сомнениями. — Что, если эту партию тогда завернул Входной контроль? Что, если это не ЛС59−1, а дешевая сыпучая латунь, в которой цинка больше нормы? Или литье с микропорами? Или при фрезеровке сместили ось на пару десяток?
Я присел рядом с ним и забрал деталь из его рук.
— Мы сейчас с вами на радостях притащим это Директору, подпишем бумаги, заставим людей работать. А послезавтра соберем редуктор, дадим в него сто пятьдесят атмосфер кислорода… и он бахнет. И в этот раз, Марк Борисович, Самохина рядом не будет. В этот раз сажать за диверсию и халатность будут нас с вами. Потому что это мы притащили в цех непонятное железо со свалки.
В глухой тишине ангара было слышно, как хрипло дышит старый метролог. Вся его радость испарилась без следа. Эйфория уступила место многолетнему профессиональному опыту и инстинкту самосохранения. Он понял, что я абсолютно, стопроцентно прав. Чудес на производстве не бывает. За каждой спрятанной деталью стоит чья-то ошибка.
— Доверяй, но проверяй… — глухо произнес Метролог, поднимаясь с колен и отряхивая брюки от цементной пыли. — Твоя взяла, Кузнецов. Осторожность еще никому не вредила. Особенно после вчерашнего.
Он наклонился, выудил из густой смазки еще две детали и сунул их в карманы своих широких штанов. Первую я забрал себе.
— Закрывай ящик, Лёша. И задвигай под стеллаж. Пока мы не будем уверены на тысячу процентов, никто на заводе не должен знать, что мы здесь нашли. Иначе начальство на панике заставит пустить их в дело без проверок.
Я накинул деревянную крышку, прихлопнул ее ладонью и задвинул тяжелый ящик глубоко в темноту, забросав его обломками старого поддона. Тайник снова обрел свой неприметный вид.
— Куда теперь? — спросил я, поднимаясь и выключая фонарик на смартфоне.
— В измерительную лабораторию, — процедил сквозь зубы Марк Борисович. В его голосе зазвучала сталь настоящего советского технаря. — Будем мерить каждый микрон, Кузнецов. Проверим соосность, прогоним резьбы калибрами. А стружку с одного корпуса я лично отнесу в ЦЗЛ на спектральный анализ. И если этот металл окажется гнилым… значит, туда нашему заводу и дорога.