— Неделю⁈ У вас просрочка тридцать дней! — отрезал Савельев. Он победно вздернул подбородок, перевел холодный взгляд на бумагу и решительно опустил перо.
— Рано хороните завод, товарищ подполковник! — грохнул на весь кабинет густой, раскатистый бас Марка Борисовича.
Военпред вздрогнул от неожиданности, словно его ударили хлыстом по спине, и резко обернулся. Перо чиркнуло по бумаге, оставив рваную чернильную кляксу в миллиметре от графы с подписью. Его тяжелый, взбешенный взгляд уперся в нас.
Контраст был сумасшедшим. Идеальный, вылизанный начальственный кабинет, сломленный Директор в костюме стоимостью в три моих зарплаты, военпред в безупречно выглаженном мундире — и мы. Главный метролог в помятой, насквозь пропотевшей и перепачканной многолетней складской пылью рубашке. И я, слесарь-сборщик в белом рабочем халате, покрытом пятнами, карманы которого тяжело оттягивали куски латуни.
— Вы вообще в своем уме⁈ — рявкнул Савельев, выпрямляясь и краснея еще сильнее. — Иванов, кто позволил врываться⁈ У нас совещание особой важности! Пошли вон отсюда оба! Ждите за дверью следователя!
Он снова брезгливо дернулся к документу, чтобы закончить начатое.
Марк Борисович не сказал ни слова. Старый, грузный инженер в два широких, тяжелых шага преодолел расстояние до переговорного стола. Он двигался как танк, не обращая внимания на звания и погоны.
— Лёша, — коротко, сухо, по-военному скомандовал он, не сводя колючего взгляда из-под кустистых бровей с лица военпреда. — На стол. Выкладывай.
Я шагнул следом. Сунул покрытую свежими ссадинами руку в глубокий карман халата. Выхватил отпиленную ножовкой половину четырехсотого корпуса. Размахнулся и с силой припечатал её прямо поверх злополучного Акта о срыве ГОЗа.
Увесистый кусок чистой, монолитной латуни ударился о полированный дуб с веским, оглушительно-глухим стуком. Удар был такой силы, что едва не отдавил Савельеву пальцы. Бумага государственного акта под тяжестью металла смялась. Следом, словно белый флаг безоговорочного победителя, я бросил на стол узкую, скрученную в спираль ленту кассовой термобумаги из лаборатории ЦЗЛ.
— Ручку уберите в карман, Игорь Николаевич, — жестким, лязгающим тоном произнес Марк Борисович, опираясь грязными кулаками о стол. — Отбой пожарной тревоги. Можете прятать свои расстрельные акты. Мы нашли советский резервный задел. Идеальный металл. Сборка первой партии будет запущена сегодня же.
В кабинете повисла тишина. Было слышно лишь, как монотонно, с тихим шелестом гонит ледяной воздух кондиционер под потолком, да хрипло, со свистом дышит ошарашенный выходкой Метролога Генеральный директор. Виктор Степанович медленно открыл глаза и уставился на кусок блестящего желтого металла, лежащий прямо на его приговоре.
Савельев медленно, словно не веря своим глазам и нашему хамству, опустил перьевую ручку на стол. Военпред был взбешен наглым вторжением. Для него это было грубейшим нарушением всех протоколов. Но въевшийся глубоко под корку профессионализм инженера-контролера, который всю жизнь работал с железом, взял свое. Офицерские амбиции на секунду отступили перед реальным производственным фактом.
Его цепкий, наметанный взгляд мгновенно скользнул по сияющему в свете потолочных галогенных ламп свежему срезу латунной болванки.
Подполковник брезгливо, двумя пальцами взял тяжелую деталь. Взвесил ее на ладони, рефлекторно оценивая плотность и массу сплава. Поднес ближе к глазам. Он молча, с дотошной придирчивостью изучал гладкую поверхность распила, поворачивая деталь под разными углами к свету. Искал поры. Искал микротрещины. Искал темные шлаковые раковины и следы пережога цинка. Искал то пористое дерьмо Самохина, из которого были сделаны взорвавшиеся на его глазах редукторы.
Не нашел. Срез был монолитным, плотным, как зеркало.
Затем Савельев перевел взгляд на стол, взял узкую ленту спектрограммы и пробежался глазами по распечатанным столбцам цифр, вникая в химический состав.
— ЛС59−1… Свинец один и два, медь в норме, — одними губами, почти беззвучно прочитал военпред.
В его колючих глазах на какую-то долю секунды мелькнул проблеск искренней надежды. Надежды на то, что ему всё-таки не придется своими руками хоронить этот завод. Но этот слабый блеск человечности тут же, как по щелчку тумблера, сменился стальной, непробиваемой подозрительностью матерого государственного бюрократа. Систему не обманешь куском железа. Системе нужна бумага с печатями.