Генеральный директор побледнел еще сильнее. Его лоб густо покрылся крупными каплями холодного пота. Казалось, он физически уменьшился в размерах, скукожился под тяжестью озвученных статей. Он словно еще глубже вжался в свое роскошное кожаное кресло.
— Он прав, Марк… Савельев абсолютно прав, — едва слышно, глухим, надломленным голосом пробормотал Директор. В его голосе звучала обреченность сломленного человека. — Это юридическое самоубийство. Следаки из СК нас живьем сожрут за эту складскую неучтенку. Мы физически не сможем это легализовать и провести по белой бухгалтерии. Ни один аудитор это не пропустит. Это тюрьма.
Савельев победно расправил широкие плечи в зелёном мундире. Он смотрел на нас с Метрологом сверху вниз. Закон и параграфы одержали победу над здравым смыслом и сопроматом.
— Вот именно, Виктор Степанович. Рад, что вы сохранили остатки разума, — удовлетворенно кивнул военпред. — Я кадровый офицер с чистым личным делом, а не ваш соучастник по распилу бюджета. Пустить этот металл-призрак в строгую военную приемку — значит добровольно, своими руками сесть в соседнюю камеру с Самохиным. Разговор окончен. Демагогия неуместна. Чуда не произошло. Завод ГОЗ сорвал официально.
Марк Борисович судорожно, со свистом выдохнул через сжатые зубы. Его широкие, привыкшие к тяжелому труду у станков плечи бессильно поникли. Железобетонная, слепая стена оборонной бюрократии и животного чиновничьего страха перед уголовным делом оказалась прочнее любого советского сплава. Старый инженер-метролог сделал медленный, тяжелый шаг назад, отходя от переговорного стола. Он молча признавал свое полное поражение в этой бессмысленной кабинетной войне.
В просторном, роскошном кабинете очередной раз повисла тишина. Было отчетливо слышно, как механически тикают швейцарские часы на запястье сломленного Генерального директора.
Савельев холодно, победно усмехнулся, поправил манжеты белоснежной рубашки и снова потянулся к золотой перьевой ручке. Он собирался поставить финальную подпись на Акте о срыве контракта, запуская процедуру уничтожения завода.
И тогда вперед шагнул я.
Я хоть и числился по штатному расписанию простым слесарем-сборщиком четвертого разряда, стоящим в грязном халате, но в этот момент во мне окончательно включились рефлексы из моей прошлой жизни.
Проснулся расчетливый, жесткий и абсолютно циничный разум матерого старшего цехового технолога. Инженера, который за сорок лет сурового производственного стажа привык решать самые невыполнимые задачи, вытаскивать цеха из мертвых прорывов и безжалостно, опираясь на голые факты, ломать через колено любые проверяющие комиссии. Мой внутренний алгоритм взял управление критической ситуацией на себя.
— Вы закончили свою увлекательную лекцию по юриспруденции, товарищ подполковник? — мой голос прозвучал тихо, ровно. Но в этой звенящей кабинетной тишине он резанул по ушам присутствующих, как алмазный стеклорез по витрине.
Савельев замер. Ручка остановилась в воздухе в сантиметре от бумаги. Он медленно повернул голову. Военпред откровенно не верил своим ушам. Какой-то низовой цеховой рабочий в засаленном халате посмел открыть рот и подать голос здесь, в кабинете Директора предприятия.
— Что ты вякнул, Кузнецов? — военпред брезгливо сузил глаза, в которых начала закипать новая, еще более мощная волна офицерской ярости. — А ну закрой пасть и выйди вон отсюда! Пока я охрану не вызвал!
— Я выйду. Обязательно выйду, — ровно и хладнокровно ответил я. Сделал широкий шаг вперед, тяжело опираясь обеими руками о дубовую столешницу прямо напротив него, намеренно нарушая зону его личного комфорта. — Но сначала мы с вами, Игорь Николаевич, обстоятельно поговорим о сроках и вашей личной ответственности по контракту. Сдача опытной партии редукторов по гособоронзаказу была официально просрочена ровно один месяц назад. Целый календарный месяц, товарищ подполковник. Тридцать дней чистого, ничем не обоснованного простоя боевой авиации.
Я сделал короткую, выверенную паузу, не мигая глядя прямо в его колючие, покрасневшие глаза. Я видел, как дрогнул его зрачок.