— Ответьте мне на один простой логический вопрос. Где всё это время, все эти тридцать дней, была ваша доблестная, неподкупная военная приемка? Почему вы не били в колокола и не поднимали тревогу месяц назад, когда Главный технолог Самохин гнал вам на испытательные стенды откровенный брак из пористого, дешевого шлака? Вы же видели результаты первых гидравлических тестов. Вы не слепой, вы инженер. Почему не писали гневные рапорты о систематическом срыве контракта и подлоге материалов?
Я чуть подался вперед, нависая над столом, и понизил голос до давящего, прокурорского шепота:
— Я скажу вам почему. Вы сидели на стуле ровно и ждали. Ждали, что Самохин со своими обширными связями в министерстве как-нибудь выкрутится. Что он перекроет недостачу, купит нормальный металл, и всё уляжется само собой. Вы тупо прикрывали свой собственный офицерский тыл. Вы тянули время, не подписывая отказы, чтобы не получить по шапке от вашего генералитета за недосмотр на вверенном вам стратегическом объекте. Вы соучастник этого провала, Савельев. Пассивный, трусливый, но соучастник.
— Ты как смеешь со мной разговаривать, щенок⁈ — взревел Савельев, окончательно теряя над собой контроль. Он побагровел так, что казалось, у него сейчас пойдет носом кровь от скачка давления. Слюна брызнула из его рта. — Я тебя под трибунал пущу! Сгною в дисбате!
— Я смею спасать завод, на котором работаю! — жестко, как ударом кузнечного молотка, отрезал я, переходя в полномасштабное психологическое наступление на его слабое место. — А вот вы сейчас занимаетесь чистым, неприкрытым саботажем в условиях производственного кризиса. Послушайте меня очень внимательно. Если вы сегодня, упираясь в бюрократическую складскую бумажку, подпишете этот Акт и пустите под откос идеальный, стопроцентно годный советский металл, то в Министерстве обороны полетят головы не только местной гражданской дирекции.
Я вытащил правую руку и ткнул грязным, заскорузлым пальцем прямо в широкую грудь военпреда, увешанную орденскими планками.
— Там спросят лично с вас! Вас вызовут на ковер на Фрунзенскую набережную и спросят предельно жестко: почему подполковник Савельев допустил управленческий крах на подконтрольном стратегическом предприятии, прекрасно зная о проблеме с пористым литьем целый гребаный месяц⁈ Почему он тупо молчал и не докладывал по команде? И главное — почему он уперся рогом и зарубил технически безупречное, рабочее решение Метролога, когда государственный оборонный заказ еще можно было реально спасти за пару дней ударной работы⁈ Для ваших генералов вы будете не принципиальным офицером, стоящим на страже закона, а трусливым идиотом, завалившим критическую поставку запчастей для боевой авиации! С вас погоны сорвут быстрее, чем Директора посадят!
Савельев с шумом, как выброшенный на берег кит, втянул воздух. Он открыл было рот, чтобы рявкнуть ответную угрозу и вызвать охрану, но слова застряли у него в сухом горле. Моя безжалостная, выстроенная на знании номенклатурной системы логика ударила его точно под дых. Пробила его броню из параграфов.
Подполковник понял, что я только что загнал его в глухую логическую ловушку: отказ от спасения ГОЗа из-за складской формальности бил по нему самому самым тяжелым аппаратным бумерангом. В министерстве не любят тех, кто приносит плохие новости вместо готовых, работающих решений. Там нужен результат, а не оправдания.
Краем глаза я уловил резкое движение сбоку.
Генеральный директор, до этого сидевший в своем кресле с обреченным видом приговоренного к скорому расстрелу смертника, внезапно поднял седую голову. В его глазах, секунду назад мутных от отчаяния и животного страха перед следователями СК, вспыхнул хищный, отчаянный, загнанный в угол блеск матерого волка. Слова простого, грязного сборщика о том, что неподкупный Савельев сам по уши сидит в дерьме со своими просрочками и боится своего начальства не меньше остальных, сработали для него как мощный разряд дефибриллятора. Сердце завода забилось снова.
Директор, как опытный, выживший в девяностые годы управленец, понял главное: если ГОЗ будет сорван окончательно, а по цехам бегают следователи с коррупционным делом — он стопроцентно теряет должность и, скорее всего, едет в автозаке следом за Самохиным за соучастие или халатность в особо крупных размерах. Ему было абсолютно нечего терять. Рубикон был пройден. Отступать дальше обитой кожей стенки кабинета некуда. Терять нечего.
Генеральный директор резко, с громким, противным скрипом колесиков отодвинул массивное кожаное кресло и встал в полный рост. Он с размаху, вложив в этот жест всё свое отчаяние, ударил широкой, тяжелой ладонью по столу, заставив Савельева вздрогнуть и отшатнуться.