В роскошном, дышащем богатством кабинете нависла пауза, в которой, казалось, перестал работать даже гудящий под потолком кондиционер. Кислород словно выкачали из помещения.
Генеральный директор стоял бледный, как мел, тяжело опираясь пудовыми кулаками о стол, но не делал ни единой попытки перехватить руку Савельева или физически остановить его. Мосты были сожжены дотла. Решение принято. Марк Борисович, тяжело дыша в своей перепачканной рубашке, до хруста сжал огромные, мозолистые кулаки, готовый к любому, даже самому жесткому финалу. Он не собирался отступать.
А я просто стоял на своем месте и абсолютно спокойно, без единой эмоции на лице смотрел Савельеву прямо в глаза. Не отводя тяжелого, сканирующего, изучающего взгляда, который в моей прошлой производственной жизни ломал аппаратные системы и генералов пострашнее этой кабинетной крысы в погонах.
Никто в кабинете в эту секунду не знал, нажмет ли взбешенный, загнанный в угол подполковник красную кнопку вызова, окончательно и бесповоротно хороня огромный завод, или этот наш отчаянный, коллективный производственный блеф сработает. Система замерла на грани разрыва. Тик-так. Тик-так.
Глава 17
Указательный палец подполковника Савельева замер ровно в миллиметре от красной кнопки быстрого набора дежурной части Следственного комитета. Из зажатой в его побелевшем кулаке карболитовой трубки доносился длинный, равнодушный гудок правительственной спецсвязи.
Военпред буравил меня налитым кровью взглядом кадрового офицера. Он ждал. Ждал, что простой слесарь-сборщик в грязном халате сейчас дрогнет под этим прессом. Отведет глаза, начнет заикаться, попытается сдать назад или трусливо попятится к тяжелой дубовой двери. Ждал, что сломленный Директор сейчас сорвется с кожаного кресла, бросится к столу и начнет умолять о пощаде, предлагая любые деньги.
Но я стоял прямо, жестко упираясь ладонями в полированный дуб столешницы, и смотрел на него немигающим, сканирующим взглядом. В моей прошлой жизни я усвоил одно железное, как законы физики, правило: кто моргнет первым в такой аппаратной дуэли — тот и труп. Тот проиграл всё.
И Савельев моргнул.
За багровым от неконтролируемой ярости лицом офицера скрывался расчетливый ум матерого государственного бюрократа. Подполковник умел считать риски не хуже, чем я считал допуски. Прямо сейчас в его голове с бешеной скоростью крутились шестеренки, анализируя последствия. Он понимал: если его палец опустится на эту чертову кнопку и он вызовет опергруппу СК — гособоронзаказ будет сорван окончательно, официально и бесповоротно.
А следом за Директором с плеч полетят его собственные полковничьи погоны. В Министерстве обороны, там, в высоких московских кабинетах, никто не станет разбираться в тонкостях неучтенной советской латуни или благородных мотивах приемщика. Там спросят предельно жестко, по уставу: почему старший военпред Савельев целый календарный месяц покрывал стопроцентный брак Главного технолога Самохина? Почему молчал, когда на стендах рвало металл? Почему не докладывал по команде о критической ситуации на вверенном стратегическом объекте?
Это было гарантированное, обоюдное уничтожение. И подполковник оказался к нему физически и карьерно не готов.
Савельев с яростью, так, что едва не расколол пластиковый корпус аппарата, швырнул тяжелую трубку на рычаг. Механизм жалобно звякнул, обрывая гудок связи с внешним миром.
Военпред тяжело оперся о стол, нависая надо мной, и процедил сквозь плотно, до скрипа эмали сжатые зубы:
— Даю вам срок до завтрашнего обеда. Ровно до двенадцати ноль-ноль.
Его голос потерял истеричные нотки, став сухим, металлическим. В нем не было больше эмоций — только безжалостный, протокольный ультиматум.
— Опытные редуктора должны пройти полный цикл испытаний в лаборатории. Без единой скидки на форс-мажор. Результаты с мокрыми печатями должны лежать у меня на столе. Не будет их, сорвете хоть один параметр на ротаметре — и вся ваша нелегальная заначка «четырехсотых» корпусов в тот же час пойдет прямым вещдоком по уголовному делу Самохина. А вы пойдете паровозом.
Не дожидаясь нашего ответа, подполковник круто развернулся на каблуках. Чеканя шаг по ворсистому ковру, он прошел через весь просторный кабинет и с грохотом, от которого дрогнули стекла в книжных шкафах, захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь.
Как только толстая створка захлопнулась за военпредом, намертво отрезая нас от коридора, атмосферное давление в кабинете мгновенно изменилось.