Мы молча пересекли темный, пустой двор завода. Ночной ветер немного остудил мое разгоряченное, потное лицо, но расслабляться было категорически рано. Моя цеховая сборка — это только разминка. Настоящая, безжалостная проверка боем только начиналась.
Толстая, обитая листовым металлом дверь Испытательной лаборатории поддалась с натужным, тяжелым скрипом несмазанных петель. Внутри, в огромном зале, стоял ровный, давящий на барабанные перепонки низкочастотный гул работающего на пределе мощности оборудования.
Лаборатория разительно, до дрожи отличалась от моего привычного сборочного цеха. Это было стерильное, безжалостное царство толстого бронестекла, массивных стальных дверей климатических термокамер и опутывающих всё пространство толстых магистралей высокого давления в жесткой стальной оплетке. Здесь металл ломали, жгли и морозили, чтобы выявить его предел.
Начальник ИЛ, Иван Андреевич, сидел за пультом управления вибростендом, нервно массируя красные от хронического недосыпа, воспаленные глаза. Перед ним на столе стояла очередная, уже пустая кружка черного, как мазут, крепкого кофе. Увидев нас, входящих с поддоном, он молча, как робот, поднялся со стула и подошел.
Его взгляд профессионального, въедливого бракодела скользнул по пяти лежащим редукторам. Он придирчиво, чуть ли не с лупой осмотрел свежие контрольные капли красной эмали на контргайках, проверяя, не сорваны ли мои цеховые настройки. Убедившись, что приборы опломбированы и девственно чисты, он коротко, без эмоций кивнул своим лаборантам, стоявшим у пульта:
— Принимаю партию. Начинаем прогон по утвержденной циклограмме. Режим форсированный, без пауз на остывание. Давай их на трясучку.
Двое дюжих лаборантов в синих, наглухо застегнутых халатах без лишних слов забрали у нас поддон. Они перенесли пять тяжелых редукторов к массивному промышленному вибростенду — толстой стальной плите, установленной на мощных пружинных амортизаторах и подключенной к огромному, гудящему электродвигателю.
Приборы жестко, намертво, с использованием рычагов притянули к стальной плите толстыми скобами и калеными болтами. Любой люфт был исключен. Разрушительная вибрация должна передаваться на латунные корпуса напрямую, без гашения, вытрясая из них душу и проверяя каждую резьбу на прочность.
— Включаю разгонный цикл, — глухо бросил оператор, сидящий за стеклом пульта управления.
Раздался громкий, хлесткий щелчок мощного пускателя. Двигатель стенда взвыл, стремительно набирая обороты.
Массивная стальная плита под редукторами содрогнулась. Сначала это была мелкая, мерзкая, противная дрожь, от которой начали ощутимо вибрировать подошвы моих ботинок даже через толстый бетонный пол лаборатории. Затем оператор за пультом начал плавно менять частоту тока. Стенд завыл на более высоких, режущих слух тонах, жестко входя в разрушительный резонанс. Желтый металл закрепленных редукторов на плите визуально слился в сплошное, смазанное серое пятно.
Вибрация — самый страшный, коварный враг точной механики. Именно на таких резонансных частотах, имитирующих работу авиационного двигателя, откручиваются самые тугие, законтренные гайки, лопаются усталым изломом стальные пружины и съезжают микронные настройки, которые я так долго и тщательно выводил ключами в цеху.
Марк Борисович стоял рядом со мной, нервно скрестив мощные руки на груди. Он не сводил покрасневших глаз с воющего стенда. Старик, как опытный инженер, прекрасно понимал: если я час назад где-то недотянул резьбу или пожалел физического усилия на контргайке — красная, засохшая эмаль пломб сейчас лопнет, покроется сеткой трещин, регулировочные винты поползут по резьбе, и тонкая настройка предохранительных клапанов собьется к чертям собачьим. А это — стопроцентный, неоспоримый брак и срыв контракта.
Часы в лаборатории тянулись мучительно, физически долго. Воющий гул вибростенда плотно заполнял всё пространство огромного помещения, ввинчиваясь прямо в мозг, мешая думать. Оператор за стеклом методично, строго по регламенту прогонял приборы по всем доступным диапазонам частот, имитируя транспортировку по жесткому бездорожью и многочасовую, предельную эксплуатацию на боевой технике.
Наконец, спустя несколько изматывающих часов, когда за темными окнами ИЛ уже начала ощутимо бледнеть июльская ночь, уступая место серому рассвету, Иван Андреевич устало махнул рукой оператору: