Мы работали в идеальной, слаженной паре, как шестеренки одного механизма. Я крутил винты, настраивал параметры и контрил гайки намертво, она — тщательно, густо проверяла герметичность стыков мыльной эмульсией и сверяла показания приборов с таблицей допусков в техкарте. Ни одного раздувающегося белого пузырька на резьбе, ни одного предательского скачка стрелки на самотеке.
Тридцать раз подряд. Одна и та же ювелирная, выматывающая нервы настройка.
К обеденному перерыву на моем рабочем столе выстроилась целая батарея полностью готовых, отрегулированных и проверенных приборов. Одинаковые, сверкающие свежим, маслянистым никелем, они выглядели безупречно, как патроны в ленте.
Зинаида Петровна тяжело поднялась с табурета, расправила складки синего халата и в последний раз, заложив руки за спину, обошла стол, внимательно, придирчиво осматривая готовую партию. Убедившись, что всё стоит по линеечке, шлицы винтов не сорваны, а контргайки затянуты, она достала из кармана свое личное клеймо, макнула его в штемпельную подушечку и начала методично, с глухим стуком штамповать паспорта изделий.
— Закончили, — шумно выдохнула она, и в её строгом голосе впервые за всё это безумное утро проскользнула едва уловимая тень человеческого удовлетворения. — Сборку и стендовую регулировку я приняла, Кузнецов. Всё собрано строго по ГОСТу. Брак нулевой.
Она с силой захлопнула картонную папку с документами и кивнула подбородком в сторону входа на участок, где уже показалась знакомая зеленая форма.
— А вот и военпред пожаловал. По твою душу. Зови его к столу. Пусть выбирает свои три штуки на экзекуцию в лаборатории. За эти приборы я перед ним ручаюсь лично.
Савельев вошел на участок спокойной, размеренной походкой хозяина положения. Он мельком, без эмоций взглянул на меня, затем перевел тяжелый, оценивающий взгляд на ровные, блестящие ряды редукторов на столе и, наконец, остановился на Зинаиде Петровне.
— Ну что, Петровна? — негромко, с легкой иронией спросил он. — Снова за этого Кузнецова своей подписью впрягаешься? Рискуешь.
— Я за ГОСТ впрягаюсь и за свою работу, Савельев, — жестко, не моргнув глазом, отрезала она. — Приборы собраны под моим неотступным надзором. От первой до последней гайки. Регулировку прошли все тридцать штук без нареканий. Проверяй, не затягивай.
Савельев хмыкнул и медленно прошелся вдоль верстака. Его чистые пальцы едва касались холодного металла никелированных корпусов. Остановившись в середине второго ряда, он наугад, не целясь, вытянул один тяжелый прибор.
— Этот.
Затем, даже не оборачиваясь, ткнул пальцем в крайний левый редуктор и еще один выхватил из самой глубины строя.
— И вот эти два. Итого — три штуки. Десять процентов от партии, всё строго по регламенту Минобороны. Но на стенд мы пока не пойдем, Кузнецов. Не надейся. Сначала мы устроим им жесткий «курорт» в термокамере. Посмотрим, как ваша сборка перепады держит.
Я молча кивнул. Брал поддон с выбранной тройкой и понес в лабораторию. Мы загрузили их в стальную камеру.
Потянулись долгие, изматывающие часы ожидания. В цеху все, кто знал о ситуации, нервно посматривали на закрытую дверцу ИЛ, как на дверь зала суда, откуда должны вынести приговор. Зинаида Петровна не уходила с участка, хотя её смена формально близилась к концу. Она сидела на своем табурете, невозмутимая, как гранитная скала, сжимая в руках проштампованные паспорта.
Наконец, громко, режуще пискнул таймер. Савельев лично откинул тяжелые ригели и открыл камеру. Из неё вырвался густой поток сухого, обжигающего пара. Приборы, еще горячие, обжигающие руки сквозь брезентовые рукавицы после «печи», быстро перекочевали на испытательный стенд.
— Ну, давай, сборщик. Посмотрим, как они у тебя «поют» после бани, — сухо скомандовал военпред, складывая руки на груди.
В лаборатории наступила мертвая тишина. Я плавно, без рывков открыл вентиль магистрали. Черная стрелка манометра высокого давления послушно прыгнула на отметку 150 атмосфер и замерла.
— Давление на входе — норма, — констатировал Савельев, глядя на шкалу. — Давай рабочее. Открывай выход.
Я крутанул регулировочный винт. На выходе манометр четко, без малейшего заброса замер на нужной отметке. Никаких колебаний, никакой нервной «болтанки» стрелки. Латунный металл выдержал жесточайший перепад температур, медные мембраны сохранили расчетную упругость.
Савельев молча взял жесткую кисточку с густой эмульсией и медленно, въедливо обмазал все до единого резьбовые стыки и фланцы. Мы ждали. Ни одного, даже самого маленького пузырька не появилось. Герметичность абсолютная.