— А вот и побочные эффекты нашего лечения подъехали, — мрачно усмехнулся Метролог, кивнув подбородком в сторону металлических входных ворот. — Явление Христа народу.
Я повернул голову.
Тяжелая, обитая листовым железом створка цеховых ворот медленно закрывалась, сдерживаемая тугим пневматическим доводчиком. Внутрь, неуверенно, почти крадучись переступая ногами в начищенных туфлях, заходил Вадик.
Выглядел технолог участка откровенно паршиво. Вся его лощеность испарилась без следа. Лицо приобрело нездоровый, серо-землистый оттенок, бескровные губы были плотно сжаты, а под бегающими, воспаленными глазами залегли глубокие темные круги. Он явно не спал эту ночь, вслушиваясь в каждый шорох на лестничной клетке и ожидая звонка в дверь.
На заводе ЧП федерального масштаба, Главный технолог Самохин — его прямой покровитель и соучастник махинаций с «левым» литьем — прямо сейчас сидит на допросе в Следственном комитете. А производство, даже в условиях кризиса, стоять без руководства не может. Дирекция или отдел кадров жестко, одним коротким звонком с угрозой немедленного увольнения выдернули Вадика с его фальшивого больничного. Кому-то нужно было физически находиться в цеху, нести материальную ответственность за техпроцессы и ставить свою легитимную подпись под сменными нарядами.
Вадик шел по центральному проходу, и каждое его скованное, дерганое движение выдавало глубокий внутренний шок. Он нервно крутил головой, ожидая увидеть здесь последствия катастрофы. Ожидая увидеть парализованную сборку, опечатанные красным сургучом испытательные стенды и хмурых людей в штатском, методично изымающих из тумбочек техническую документацию.
Вместо этого он видел абсолютно нормальный, ритмичный, здоровый рабочий процесс. Сборщики в белых халатах монотонно крутили гайки, мастера участков деловито раздавали бумажные наряды на смену. Завод дышал полной грудью, так, словно никакого срыва ГОЗа, никакого Самохина и разорванного на стенде бракованного металла просто не существовало в природе.
Технолог подошел к столу цехового диспетчера. Пожилая женщина в толстых очках, не обращая на него особого внимания, деловито перебирала картонные карточки подетального учета. Вадик, сглотнув вязкую слюну, заглянул в открытый журнал суточной производственной сводки за вчерашнее число, лежащий на самом краю стола.
Я, сидя за своим сборочным столом, отлично видел, как он буквально остолбенел. Его спина под белым халатом напряглась, как доска, шея неестественно вытянулась. Он вперился немигающим, остекленевшим взглядом в синие строчки отчета. Там, черным по белому, обычным убористым почерком диспетчера было написано: «Серия 500. План: 30 шт. Выполнено: 30 шт. ОТК — принято без замечаний. Военная приемка (Савельев И. Н.) — принято. Отгружено на СГП».
Вадик медленно, словно сломанный механизм с заклинившими шестернями, поднял голову от журнала и посмотрел в мою сторону.
В его расширенных глазах читалось абсолютное, первобытное непонимание. У него в голове не сходилась элементарная физика. Он не понимал, просто не мог своим узким, канцелярским умом осознать, как цеховой «алкаш» Кузнецов смог собрать, ювелирно настроить и сдать партию приборов первой категории опасности. Сдать из того самого бракованного, пористого самохинского мусора, который должен был разлететься в шрапнель еще на климатике. И почему лютый, принципиальный подполковник Савельев, которого чуть не убило осколком, ничего не забраковал, а поставил в паспорта свою личную номерную печать.
Его уютная, коррупционная система координат с грохотом рухнула, оставив после себя лишь страх.
Я встретился с ним взглядом. Смотрел ровно, не моргая и не отворачиваясь. В моем взгляде не было ни торжества, ни злорадства — только спокойствие инженера, наблюдающего за отбракованной деталью.
Вадик не выдержал. Он первым отвел глаза, сутулился еще сильнее, словно пытаясь спрятаться внутри собственного халата, и, как побитая палкой собака, поплелся вдоль серой бетонной стены к своему кабинету.
Вадик нажал на алюминиевую ручку, торопливо скрылся внутри и плотно прикрыл за собой дверь, словно прячась в глухую нору от надвигающейся бури.
— Пора, — коротко, как удар штампа, бросил я, поднимаясь со своего сборочного табурета.
Переглянувшись с Марком Борисовичем, я решительным шагом направился к кабинету технолога. Старый Метролог, тяжело ступая по бетону, двинулся следом за мной.
Я распахнул серую деревянную створку без стука. Мы зашли внутрь. Марк Борисович, зайдя последним, плотно, до громкого щелчка собачки закрыл за собой дверь, намертво отсекая нас от фонового шума сборочного участка. Мы оказались в тесном, изолированном пространстве.