Технолог только успел бросить свою пластиковую папку на стол и бессильно опуститься в скрипучее рабочее кресло. Увидев нас, он инстинктивно вжался в спинку, его пальцы судорожно вцепились в подлокотники.
— Вы… вы чего сюда вломились? — голос Вадика мелко дрогнул, сорвавшись на предательский фальцет. Попытался огрызнуться по своей старой привычке, выпятив подбородок: — Кто вам разрешил рабочее место в смену покидать? План вчера сдали — молодцы, идите гайки дальше крутить. У меня дел по горло, мне сводки в Управление переделывать надо, акты брака по Самохину сводить…
Я подошел к столу вплотную, уперся мозолистыми руками в заваленную документами столешницу и тяжело навис над молодым технологом.
— Сводки твои подождут, Вадим Игоревич, — ровным, давящим тоном произнес я, глядя прямо в его бегающие глаза. — Никуда эти бумажки уже не денутся. Сейчас мы с тобой будем заполнять огромные, зияющие дыры в твоем техническом образовании.
Вадик дернулся, попытался встать с кресла, отталкиваясь от стола.
— Кузнецов, ты забываешься! Ты слесарь! Ты кто такой, чтобы со мной в таком тоне…
— Сидеть! — рявкнул Марк Борисович из-за моей спины так, что в металлическом архивном шкафу тревожно звякнули стекла. Старик сделал широкий шаг вперед, и его массивная фигура окончательно перекрыла технологу пути к возможному бегству. — Слушай внимательно, что тебе умный человек говорит, пока за тобой конвой из военной прокуратуры не приехал! Рот закрой, уши открой и вникай!
Технолог сдулся, как проколотая камера, и рухнул обратно в скрипучее кресло. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд затравленно заметался от моего непроницаемого лица к багровому, злому лицу Метролога.
— Ты думаешь, ты самый хитрый здесь, Вадик? — я начал раскладывать перед ним факты методично и жестоко, не давая времени на передышку. — Думаешь, вы с Самохиным систему взломали, когда начали кроить утвержденные техпроцессы ради экономии фондов? Отвечай мне, в глаза смотри! Это ты своей собственной рукой, черным маркером вычеркнул из паспортов изделий первой категории вибрационные испытания и промежуточную опрессовку на герметичность?
Вадик судорожно сглотнул, не смея поднять глаз от столешницы. Его правая рука начала нервно теребить край какого-то бланка.
— Это… это была инициатива Бориса Аркадьевича, — пробормотал он, глядя в стол. — Оптимизация производственного цикла. Сроки горели…
— Я тебя не про инициативу спрашиваю, — жестко перебил я. — Подпись чья там стоит? Твоя. Знаешь, сколько реального станочного времени ты сэкономил на одном изделии этой «оптимизацией»? Сорок минут. Три полные смены экономии на опытную партию. Блестящий, выдающийся результат для красивого отчета перед Генеральным директором. Премия в карман за рационализацию. А теперь я объясню тебе физику твоего управленческого преступления, студент.
Я взял со стола огрызок карандаша и зло постучал им по пустому бланку перед Вадиком.
— Старые советские техпроцессы, которые ты так лихо и бездумно кастрируешь маркером, писались не от балды в теплых кабинетах. Они писались кровью летчиков-испытателей. Кислородный редуктор первой категории работает под стабильным давлением в сто пятьдесят атмосфер. Ты вообще представляешь эту цифру в своей голове? Сто пятьдесят килограмм давят на каждый квадратный сантиметр латуни!
Я оперся кулаками о стол, приблизив лицо вплотную к бледному, потеющему технологу. Он инстинктивно вжался в спинку кресла.
— Жесткая, изматывающая вибрация на резонансных частотах, которую ты вычеркнул из паспорта, заложена в базовый ГОСТ не для того, чтобы проверить, туго ли слесарь гайки закрутил. Она нужна именно для выявления скрытого, внутреннего структурного брака литья на самых ранних стадиях производства. Таких микрокаверн, газовых пор и шлаковых включений, какие твой обожаемый Самохин гнал сюда вагонами с левых комбинатов за откаты.
Вадик попытался что-то возразить, открыл рот, но я не дал ему вставить ни слова.
— Литье — это не кованая монолитная заготовка, Вадик. Литье пористое по своей физической природе. Под воздействием жесткой резонансной вибрации на стенде тонкая, дефектная стенка некачественной латуни начинает стремительно уставать. Кристаллическая решетка сплава рвется, разрушается изнутри. И на последующей промежуточной опрессовке этот скрытый дефект мгновенно вскрывается падением давления на манометре. Понимаешь? Брак отсекается и уходит в изолятор до того, как корпус покрасят, опломбируют и воткнут в систему жизнеобеспечения боевого самолета.