«Год рождения: 1996. Возраст: 30 лет. Образование: Среднее специальное, ПТУ № 12. Специальность: слесарь механосборочных работ».
Аркадий Ильич брезгливо хмыкнул. ПТУ. Даже не базовый технический техникум.
Он перевернул страницу, углубляясь в историю перемещений объекта внутри завода. Картина вырисовывалась до боли банальная, классическая для деградирующего гегемона, каких на предприятии сотни.
«2022 год — выговор за появление на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения. 2023 год — лишение квартальной премии за систематические опоздания и срыв графика. 2024 год — перевод с третьего на четвертый участок в связи с производственным конфликтом с мастером. 2025 год — предупреждение о неполном служебном соответствии. Выписка из медкарты заводского здравпункта: диагноз — хронический алкоголизм первой стадии».
Снабженец откинулся на спинку кресла и сцепил ухоженные пальцы в замок.
Перед ним на бумаге был типичный производственный мусор. Человек, живущий от аванса до зарплаты, пропивающий получку у круглосуточного ларька и дрожащими, сизыми руками крутящий гайки, чтобы не выгнали за забор. Такие люди не читают пожелтевших советских ГОСТов. Такие люди не знают, что на седьмом неликвидном складе, заброшенном тридцать лет назад, лежит законсервированная свинцовая латунь эталонной марки. Такие люди физически не могут, опираясь на чистую физику материалов и устройство испытательных стендов, прилюдно утереть нос подполковнику военной приемки.
Аркадий Ильич придвинул к себе последнюю вкладку — официальный отчет цехового диспетчера за вчерашние сутки.
Абсолютный, математический диссонанс. За последние несколько дней производительность труда этого ПТУшника-алкоголика выросла на фантастические 400 %. Нарушений трудовой дисциплины — ноль. Процент брака на самых сложных узлах первой категории опасности — ноль. И по свидетельству информаторов из цеха, этот парень в грязном халате строил дипломированного технолога Вадика и демонстрировал знания на уровне матерого инженера-конструктора.
Снабженец закрыл картонную папку. В его серых глазах не было ни пренебрежения, ни начальственной насмешки. Там появился расчетливый, жесткий блеск хищника, почуявшего на своей территории чужака.
Он не верил в чудесные моральные перерождения. Люди не меняются за одну ночь. Алкоголики не становятся академиками по щелчку пальцев.
Значит, Кузнецов просто сбросил маску, когда запахло жареным.
Кто он такой? Засланный аудитор конкурентов, внедренный на производство под легендой спившегося работяги? Офицер ФСБ или внутренней безопасности Министерства, который под прикрытием копает под руководство завода и выискивает схемы обхода санкций?
Снабженец придвинул к себе дорогой кожаный ежедневник и аккуратно вывел золотым пером фамилию: «Кузнецов». Затем медленно обвел её в жирный, черный квадрат.
Цеховой слесарь перестал быть досадной помехой. Он обрел статус аномалии, системной ошибки, которую нужно было срочно разгадать и ликвидировать, пока она не добралась до его главных, теневых активов.
Аркадий Ильич поднял трубку телефона, чтобы отдать распоряжение службе безопасности начать глубокую, негласную проверку по этому человеку. Игра переходила на новый уровень.
В четвертом сборочном цеху по-прежнему мерно, на одной глухой ноте гудела мощная вытяжная вентиляция. Я шел от административных каморок обратно к своему рабочему месту, чувствуя спиной тяжелый, одобряющий взгляд Марка Борисовича. Старый Метролог только что увидел, как система управления участком вернулась в нормальное, технологическое русло. Вадик был сломлен, регламенты восстановлены. Главный очаг напряженности был ликвидирован.
Я подошел к своему сборочному столу.
Опасность миновала. Гособоронзаказ сдан, подполковник Савельев уехал, завод продолжает жить. Мозг, непрерывно генерировавший варианты спасения последние сорок восемь часов, наконец-то подал команду на отбой тревоги.
Боевой, животный адреналин, который всё это время хлестал по венам, поддерживая организм в состоянии предельной, звенящей концентрации, начал стремительно выгорать. Конвейер стресса остановился.
Я сел на жесткий металлический табурет и потянулся рукой к рожковому ключу «на семнадцать», собираясь протереть его чистой ветошью.
И в этот самый момент мир вокруг меня странно, вязко качнулся.
Стол внезапно поплыл перед глазами, потеряв резкость, словно объектив камеры сбили с фокуса. Я моргнул, с силой зажмурился, пытаясь вернуть четкую картинку, но вместо ровных граней инструмента увидел расплывающиеся, пульсирующие желтые пятна от висящей над столом лампы.