В груди, прямо под ребрами, что-то тяжело, гулко и больно ухнуло. Сердце, до этого работавшее ровно, как швейцарский хронометр, внезапно сорвалось в бешеный, рваный, аритмичный галоп. Тук-тук… тук-тук-тук… провал… глухой ТУК, отдающийся прямо в основание черепа.
По спине, вдоль позвоночника, скатилась крупная, ледяная капля пота. Под белым халатом кожа мгновенно покрылась липкой испариной. В висках застучала кровь, её шум начал перекрывать даже гул цеховой вентиляции и шипение пневматики.
Мое сознание старого, опытного инженера оставалось кристальным. Я мгновенно проанализировал симптомы. Это была не просто накопленная усталость или недосып или последствия нервного истощения.
Организм тридцатилетнего Лёхи Кузнецова, годами, день за днем сидевший на дешевом, сивушном спиртовом топливе, которое он методично вливал в себя каждый вечер после смены, предъявил свой безжалостный счет. Мой разум мог сколько угодно презирать алкоголь, я мог железным усилием воли заставить это тело не подходить к круглосуточному киоску, но биохимия крови и изношенная центральная нервная система плевали на мою силу воли с высокой колокольни.
Я резко оборвал поступление яда в организм, заменив его сумасшедшим адреналином последних суток. Я выжал из этого проспиртованного, слабого тела все соки на ночной сборке. И теперь, когда адреналин иссяк, когда фабрика страха остановилась, нервная система рухнула в штопор.
Нейромедиаторы взбесились. Начиналась настоящая, тяжелая алкогольная абстиненция. Та самая «белая горячка», физическая ломка, которая убивает вернее любого бракованного металла.
Я попытался разжать пальцы, чтобы аккуратно положить рожковый ключ на стол, но кисть меня не послушалась. Мои руки, до этого ювелирно, до микрона державшие допуски на клапанах, заходили ходуном. Дикий, неконтролируемый, крупноамплитудный тремор.
Тяжелый стальной ключ выскользнул из ослабевших, сведенных судорогой пальцев и с оглушительным, резким звоном грохнулся на бетонный пол.
Звук удара металла о бетон прозвучал в моей гудящей голове как пушечный выстрел.
— Лёха? Ты чего? — донесся откуда-то сбоку, словно сквозь толстый слой ваты, встревоженный голос молодого сборщика Сани с соседнего участка. — Ключи роняешь… Бледный как мел, Кузнецов. Тебе хреново?
Я хотел повернуть голову. Хотел сказать ему, что всё нормально, просто душно, надо выйти на свежий воздух. Но непослушный, распухший язык намертво прилип к пересохшему нёбу. Я не смог выдавить из себя ни звука.
Дышать стало невыносимо тяжело, словно на грудную клетку положили чугунную наковальню. Воздух со свистом входил в легкие, но кислорода в нем не было.
«Мотор клинит. Давление в системе падает», — бесстрастно, как сторонний наблюдатель, зафиксировал мой инженерный мозг, понимая, что физический носитель прямо сейчас выходит из строя.
— Кузнецов! Лёша, твою мать! — это уже кричал подбежавший Марк Борисович. Старик обернулся на звон упавшего ключа и мгновенно оценил цвет моего лица.
Я попытался опереться ладонями о край стола, чтобы встать, чтобы не свалиться с высокого табурета. Пальцы скользнули по столу. Ноги, превратившиеся в ватные, абсолютно чужие придатки, подломились.
Перед глазами полыхнула ослепительно белая, выжигающая сетчатку вспышка. Последнее, что я почувствовал — как холодный, твердый бетонный пол цеха стремительно, с размаху бьет меня по лицу.
А затем наступила абсолютная, глухая темнота. Система ушла в аварийное отключение.
Резкий, химический удар нашатырного спирта прошил обоняние насквозь, добравшись, казалось, до самого мозгового ствола. Я судорожно дернулся, инстинктивно пытаясь отвернуться от источника едкого запаха, и с хриплым кашлем открыл глаза.
Надо мной нависал белый, покрытый сетью мелких трещин потолок. Пахло хлоркой, старым линолеумом, камфорой и корвалолом — въедливый, ни с чем не сравнимый запах казенного советского медпункта. Я лежал на жесткой медицинской кушетке, застеленной холодной клеенкой. В вену на левом сгибе локтя была введена игла капельницы, по прозрачной пластиковой трубке медленно, лениво стекали капли прозрачного раствора.
Рядом, тяжело опираясь руками о спинку железного стула, стоял пожилой, тучный заводской врач. Поверх футболки на нем был накинут белый халат. На шее болтался фонендоскоп. Врач хмуро, из-под густых седых бровей смотрел на меня, комкая в руках ватку с нашатырем.