— Очнулся, стахановец? — голос доктора был скрипучим, прокуренным и лишенным всякого сочувствия. Он отбросил ватку в металлическую эмалированную кювету и потянулся к тонометру, манжета которого туго стягивала мое правое плечо. — Лежи смирно, не дергайся. У тебя давление сто восемьдесят на сто десять. Пульс за сто тридцать зашкаливает. Ты что с собой творишь, Кузнецов? В гроб решил сыграть прямо на рабочем месте, без отрыва от производства?
Я попытался приподняться на локте, но комната тут же неприятно качнулась, а правая рука, свободная от капельницы, снова затряслась крупной, неконтролируемой дрожью, отбивая дробь о край кушетки.
— Лежать, я сказал! — рявкнул доктор, жестко, профессиональным движением укладывая меня обратно ладонью в грудь. — Герой труда, мать твою. У тебя тяжелейший абстинентный синдром. Мотор от спазма чуть не встал прямо там, в цеху у стола. Спасибо нашему Метрологу, вовремя спохватился, на носилках тебя сюда приволокли.
Врач с шумом выпустил воздух из груши тонометра, сорвал манжету с моей руки и отошел к застекленному медицинскому шкафчику.
— Марк Борисович мне обрисовал картину в общих чертах, — продолжил доктор, гремя склянками на полках. — Сказал, что ты уже неделю как в рот ни капли не берешь. Работаешь как проклятый, план спасаешь, ночами у стендов дежуришь. Решил в одночасье новую жизнь начать? В завязку уйти на сухую?
Я сглотнул вязкую, горькую слюну. Каждую мышцу в теле сводило противной, ноющей болью. Мое рациональное сознание инженера было в ужасе от предательства собственного физического носителя. Я починил технологию на заводе, но совершенно упустил из виду, что мой собственный «механизм» критически неисправен.
— Я… завязал, — хрипло выдавил я из себя пересохшими губами. — Совсем.
— Систему свою ты завязал узлом, придурок, — цинично отрезал цеховой врач, поворачиваясь ко мне. — Ты годами эту биологическую машину дешевым спиртом заправлял. У тебя вся биохимия крови давно перестроена под этанол. Он у тебя в обмен веществ встроен. Резко тормозить на такой скорости нельзя — коробку передач сорвет к чертовой матери. Твоя центральная нервная система сейчас в глубоком шоке, сосуды ушли в глухой спазм.
Он звякнул лабораторным стеклом. Я повернул голову и увидел, как доктор достает из нижнего ящика темную бутыль без этикетки. Он налил в маленькую мерную мензурку грамм пятьдесят прозрачной жидкости, а затем подошел к графину на столе и щедро разбавил её обычной кипяченой водой.
Врач подошел к кушетке и сунул мензурку мне прямо под нос.
Резкий, чистый запах медицинского спирта ударил по обонятельным рецепторам. Реакция организма была мгновенной и пугающей своей двойственностью. Внутри старого Лёхи Кузнецова всё жалобно, жадно заскулило от предвкушения долгожданной дозы, требуя немедленно влить это в себя. А у моего разума, у сознания Старшего технолога, к горлу подкатил тошнотворный ком омерзения. Пить эту отраву, добровольно возвращаясь в состояние скота, было выше моих сил.
— Пей, — безапелляционно скомандовал доктор, не убирая руку.
— Я не буду, — я сцепил зубы и отвернул голову к стене. — Уберите это. Капайте магнезию, витамины, глюкозу… Что там положено.
— Я тебе не платный нарколог в элитной частной клинике, чтобы тебя тут две недели на импортных препаратах мягко выводить! — голос врача сорвался на рык, он потерял остатки терпения. — У меня смена идет, полный завод работяг! Твое сердце сейчас магнезией не запустишь, жесткий сосудистый спазм не снимешь! Это не пьянка, Кузнецов. Это экстренная, шоковая терапия. Пей это как лекарство. Залпом. Иначе к вечеру словишь полноценный делирий — белую горячку, — и поедешь в психиатрическую лечебницу на жесткую вязку. А оттуда на нормальное производство не возвращаются.
Он всунул стеклянный стаканчик мне прямо в трясущуюся правую руку. Пальцы ходили ходуном, жидкость едва не расплескалась на чистую клеенку.
Выбора не было. Мое аналитическое сознание понимало: старый цеховой врач абсолютно, стопроцентно прав. Законы физиологии нельзя обмануть или отменить одной лишь силой воли. Тело — это машина. Поломанная, изношенная, неправильно эксплуатируемая машина. Чтобы этот биологический механизм не остановился окончательно и позволил мне довести дело на заводе до конца, я должен был пойти на этот унизительный, омерзительный компромисс со своей физической оболочкой.
Я перехватил мензурку покрепче, чтобы не выронить. Зажмурился, подавляя рвотный рефлекс, и одним резким движением влил обжигающую, разбавленную жидкость себе в горло.
Спирт прокатился по воспаленному пищеводу горячим комом, упал в пустой, сведенный спазмом желудок.