— Проход там тайный, Матвей Палыч, не упирайтесь. Быстрее, родненький, быстрее. Ужо по лестнице топают.
В дверь грохнуло, с потолка осыпалась побелка. Агафья зашвырнула меня в шкаф, следом сама влезла. Сразу стало тесно и душно. И страшно. Но страх не обездвижил, наоборот, пробудил новую волну ярости. Там маменьку убивают, а я тут по шкафам отсиживаюсь! В дверь снова грохнуло, затрещали доски, Агафья, придушив меня полным телом, пошарила по стене. Заскрежетало едва слышно, простенок ушёл вниз, сразу стало привольнее. Потянуло горячим и сухим воздухом. Агафья втолкнула меня в проход, протиснулась и быстро закрыла за нами перегородку. Звуки теперь убавились до тонкого гула, только вздрагивал особняк от мощных магических ударов. Я пробежал несколько шагов, когда меня замутило, и перед глазами замерцали тёмные мушки.
— Матвей! Матвей Палыч! Степаныч, как тебя там, очнись!
Я разлепил глаза. Надо мной зависло каштановое кудрявое облако.
— Напиться дайте, матушка… — прошептал я и вновь провалился в безвременье.
— …пей, дитятко, пей, — к губам прижимается холодное, скудными глотками льётся в горло вода.
— Евлалия Степановна, дайте я похлопочу, вам себя надо в чувство привести.
— Чаю крепкого сделай, Агафьюшка. Обоим. Друг мой, спасибо тебе, увела Матвейку, успела.
— Да как не увести, Евлалюшка Степановна. Я перепугалась насмерть. Как вы жечь нападавших начали, сразу поняла: прятать мальца надо. Тряслась, что не поспею. Только навряд ли нас в покое оставят. Сердцем чую, ещё придут за ним.
— Убережём. Теперь убережём. Они лицо своё показали, открыто осмелились напасть. Паша едет уже. Как здесь будет, увезём Матвейку. Продержимся, не горюй, Агафья. А ты с ним поедешь.
— Сердце моё болит за вас. Как вы без поддержки-то останетесь? Может, Захара с Пелагеей отправить? Сильные, уберегут.
— Нет, Агафья. Сама езжай. Лучше тебя и Захара никто Матвейку не выучит. И Полю возьми, правда что. А со мной останутся Маша и Лиза. Мы негодяев сегодня втроём под стопку блинов раскатали. А Паша теперь ещё своих людей выставит. Сдюжим.
— Мама, — шепчу я и отчаянно вжимаюсь в родное, горячее тело. От маменьки пахнет гарью и полевым ветром. Значит, устроила бурю. Цел ли особняк?
— Очнулся, Матвейка? — лицо тонкое, белое, без следа загара. Глаза большие, голубые. Волосы как лён, зачёсаны гладко и в тугой узел стянуты. Не растрепались даже. Одежда вон грязная вся, где подпалины, где в пепле измазана. Только шаль на плечах тёплая, пушистая, вязаная. Агафьина.
Хорошо мне, тепло и безопасно. Хочется зажмуриться и заснуть в объятьях, как засыпал раньше, маленьким. Мама вдруг рвано вздыхает и начинает жарко и беспорядочно целовать мой лоб, щёки, глаза. От смущения уши пылают. Пытаюсь отстраниться, и мать останавливается.
— Уехать тебе надо, сердце моё. Далеко, подальше отсюда. Чтобы не нашли. Редко будем видеться, дитятко. Но так надо. Прости, малыш.
— Я с тобой хочу! Я тоже буду сражаться!
— Нельзя, Матвейка, — серьёзно и грустно отвечает мать. — Если они тебя найдут, всё прахом пойдёт. Тебе в силу надо войти. Выучиться. Тогда и встанешь на защиту Государя и земли родной. А пока спрячем тебя так, чтобы ни одна лиса не пронюхала. Рано ещё, малыш. Рано.
— Маменька, я с тобой, с тобой! Я могу, я умею…
Отчаянно цепляюсь за исчезающее тепло. Реальность окатывает холодом льющейся воды.
— Матвей? Матюха? Поговори со мной, не молчи! Горячий весь… что тебе дать-то? Матюха, купол выстави обратный! Иначе я тебя прям так лечить буду, и пусть хоть вся Гниль сбежится!
— Не тараторь, Ань. Голова болит. Дай мне…
…под ногами поскрипывают половицы. Крадусь, но всё время забываю, где переступить. В доме соглядатай, теперь уже ясно. Стало ясно, когда Агафью нашёл бездыханной. Отравили. Твари. От маменьки письма приходят одно мрачнее другого. Храбрится, пытается меня ободрить, но ясно, что дела наши плохи. На семью Охотниковых поклёп возводят. Если удастся негодяям чёрное дело провернуть, весь род падёт.
Пишу в ответ так же скупо, с показной бодростью, обиняками. Маменька прятаться велит, намекает, чтобы через Гниль уходил. В неё погоня не сунется, побоится. А у меня избушка в лесу за Гнилью заготовлена, как раз на такой случай. Припасов за пять лет насобирал достаточно. Долго смогу держаться.
Но последнее письмо пришло почти месяц назад. И на моё ответа не последовало. А слухи один мрачнее другого ходят. Вчера вообще услыхал, что арестовали родителей моих. Да быть такого не может! Они же всегда за Императора стояли, какой арест? Неужели Его Императорское Величество клевете и доносам поверил?