Тёмные искры разбежались по намеченным тропинкам, прокладывая магические нити. Полыхнули скромными серыми факелами опорные точки. Разгорелась сеть на заградительном участке. И заискрило.
Замерцала переливчато слизь под ногами, заклубилась, забурлила и изошла холодным паром, поднимаясь к потолку сияющими облаками. Осветились бледно-зелёными точками стены, иссушаясь, очищаясь. Забилось Нутро в припадке, попыталось стены сжать покрепче. И я влил остаток магии.
Бахнуло. Нас с АнМихалной разбросало в стороны. Я головой о стену приложился, Аннушка мордой лица ткнулась в невысохший до конца пол. Завозилась, матерясь сквозь зубы, поднялась на четвереньки и застыла.
Нутро полыхало зеленовато-серым. Иной раз в небе этакую красоту увидеть можно, а тут вокруг. Аннушка зачарованно поднялась на ноги, протянула руку. Тонкая ладонь прошла сквозь пламя. По коже искорки побежали, пожирая остатки слизи. Аннушка развернулась ко мне с одуревшими, счастливыми глазами. Лицо тоже мерцало зеленью. Искорки добрались и туда.
— Матвей… это… это…
— Это магия смерти, АнМихална. Нравится?
— Слов нет!
Я сидел, привалившись к стене от накатившего опустошения и расслабленно улыбался. Зелёное свечение постепенно стихало. Нутро расслаблялось, вновь возвращая привычную ширину тоннеля. Получило, тварево отродье? Теперь будет раны зализывать. Нам здесь безопасно. Ежели только какая тварь на головы свалится.
Аннушка присела рядом, взяла меня за запястье и обеспокоилась.
— Матвей, ты как?
— Будто меня меж двух жерновов пропустили. С полчаса я не боец, АнМихална.
— Вообще не боец?
Ох, взгляд-то какой… Чистое пламя. Выдающиеся части организма просигнализировали боевую готовность.
— Если местами только. Но, в целом, я — бревно.
Узкая ладошка АнМихалны скользнула по животу вниз, будто невзначай задев боеспособную часть.
— В гимназиях благородные девицы спортподготовкой занимаются. В некоторых особых учебных заведениях усиленно. Знаешь, что там девки на бревне вытворяют?
— Нет, — слабо улыбнулся я, неспособный сейчас даже потянуться и сорвать поцелуй.
— А я тебе покажу…
И показала.
Меня раздирало на части от двойного потока удовольствия. Тело брало своё, очень быстро отказавшись от роли неживого снаряда. А душа купалась в потоках силы. Живой, бьющейся, тёплой. Резерв, кажется, под завязку наполнился, а сила всё лилась и лилась. Я поглощал её, как не в себя, отдариваясь АнМихалне умелой лаской. И ни одна тварь нас не потревожила.
От огня пришлось отказаться: магию я тратить не стал, а разжечь по-людски в Нутре не из чего было. Но припасы, заботливо сворованные Аннушкой в избушке, и без разогрева заходили отлично. Картошечка отварная, холодная, суховатая, рассыпчатая, да несколько ломтей вяленого мяса. Я так проголодался, что на возможную ядовитость пищи и внимания не обратил. К тому же, если чудище в обмотках и железе человеком было, значит, и еду принимало человеческую.
Воды нам едва хватило, но мы не жаловались. Набив животы, вырубились под тихое мерцание моих сигнальных заклятий.
А утро разбудило меня стоном Аннушки. И отнюдь не сладострастным.
— Голова болит, Матвей, — страдальчески пожаловалась она. — Словно сваи вбивают прямо в мозг. И тело ломит, как в лихорадке. Простыла, что ли…
— Нет. Это Гниль тебя пить начала. Время на исходе. Держись, Аннушка. Будем выбираться.
— Может, снадобье?
— Нельзя. Оно жизненную силу твою укрепит, считай, добавки Гнили положила. Здесь Нутро выжженное, тянет слабо. Как выйдем наверх, станет хуже.
— Не дойду я, — ухватила суть АнМихална. И произнесла-то спокойно. Отстранённо как-то. Словно не о себе.
— Дойдёшь, Аннушка. Пока сможешь, идти будешь. Как совсем невмоготу станет, я тебя в кокон запечатаю. От Гнили защитит на время, но своими ногами уже идти не сможешь. Донесу.
АнМихална хмыкнула недоверчиво, но спорить не стала.
— Раз времени мало, давай решать, как выбираться. Ты сориентироваться сможешь, куда нам?
Я покопался в своей поклаже и достал карту.
— Каждый скрал, что нужным счёл, — усмехнулась АнМихална. — Мы отличная команда, Матвей.
— Я тоже в этом убеждён. Скажи, ты сможешь по этой карте разобраться, где мы? Я-то страну три века не видел. Тем более, говоришь, Гниль пожрала большую часть.
Аннушка подхватила волосы шнурком, склонилась над картой, освещённой слабой искоркой. Какое-то время водила пальцем, бормотала неразборчиво, мычала под нос, кивала самой себе. Я смотрел её пантомиму, изнывая от нетерпения, но не вмешиваясь. Доверие к АнМихалне окрепло за проведённые в Гнили дни. А на поверхности мне вообще, возможно, придётся ей довериться всецело.