— Наш парень! А зачем вы, Матвей Палыч, колечко-то носите?
Антип распахнул передо мной незаметную дверку и пропустил в тускло освещённый коридор. Я старался запомнить путь, на случай, если добродушие механика напускное.
— Так когда за мной в Кроховку явились, Полюшка на меня заклятье навела. Магию заблокировала. А шестерня, значит, сняла. Но до этого сыскари поверили, что у меня магии нет, нулевой потенциал. А доселе никто меня толком не видел, вот и купились. Когда меня в Приморске-то хлопнули, шестерня раскололась, магия восстановилась. Пришлось прятаться.
— А колечко вам кто соорудил? — невзначай поинтересовался Антип.
Мы миновали три двери и вошли в четвёртую. За ней укрылась небольшая комнатёнка с деревянным выскобленным столом. Пахло хлебом и травами. На столе высился огромный пузатый самовар, ведерный, не иначе.
— Сам.
Антип приглашающе махнул в сторону лавки и улыбнулся иронически:
— Магией жизни? Да ну вам заливать, Матвей Палыч. Не чужие же люди.
— Не знаю, о чём рассказать могу, Антип. Погляди моими глазами. Род истреблён, я один чудом спасся. Сыскари мне в спину дышат, соглядатая вон приставили. Я в опале, любой неверный шаг, и поминай Матвейку добрым словом. Возвращаюсь в родовое имение, а тут – на тебе. И ангар подземный, и слуги кой-какие уцелели, и жизнь-то ключом бьёт, разворотили только то, что на поверхности. Меня сначала магией приложили, потом снотворным потчевали. Что я должен думать, Антип?
— Ваша правда, Матвей Палыч. Горькая, но как есть. Мы с Прасковьей вхожи в ангар были. Господам наверху повар готовил, Прасковья, вроде как, на подхвате. А сама людям внизу готовила, дочери её помогали, да ещё две девки из местных. ЛяльСтепанна нас предупредить успела, мы укрылись. Мне велела наружу носа не казать. Нас, магов смерти, всего двое здесь было. Споймали бы меня — тотчас на плаху. Её бы искать стали, ей скрываться проку не было. Да и бой ваша маменька наверху дала — залюбуешься. Из сыскарей половина полегла. А я… да что я… так, шоферил, мобили господам подавал да чинил. Человечишка. Сбежал и полно. Она велела скрыться, дело продолжать и ждать, покуда человек от неё придёт. Вот вы и пришли.
Антип горестно вздохнул, достал две кружки глиняных, наполнил ароматным чаем. Пирожки подал, на блюде под салфеткой накрахмаленной.
— Кушайте, не бойтесь. Еда чистая, да и противоядие ваше ещё действовать должно, коли сомневаетесь.
— Не сомневаюсь, — я отхлебнул чая, прекрасно зная, что противоядие получилось отменное. Хоть запах в ограниченных условиях отбить и не удалось. Но доверие требовалось продемонстрировать. — Меня отпустили после проверки. Не просто так. А на условии, что я помогу изменников поймать. Вроде, даже верят, что на род поклёп навели.
— На живца, значит, хотят… — протянул Антип, шумно прихлёбывая чай. — У вас следячка на кольце, знаете?
— Знаю.
— Вот. На неё арка и среагировала. И защита от сканирования стоит. И соглядатая вы с собой приволокли. Я-то поначалу обрадовался, — Антип доверительно склонился ко мне через стол. — А потом подумал: а ну как завербовали Матвей Палыча-то? Вот и решил проверить.
— А поверил почему?
— Так вы магию смерти выдали по первому классу. Ежели бы в вас её распознали, так вы за маменькой и папенькой сразу пошли бы. Помиловать мага смерти бы не рискнули. Выходит, обманули вы сыскарей.
От чая поднимался густой пар. Я пил, едва не обжигаясь. По телу разливалось тепло, смывая нервную дрожь. Не на что мне было опереться. И кому верить — неясно. Оказался я между двух огней. Измена, то есть, владение магией смерти и пособничество магам — налицо. Но, чуялось мне, не за это Охотниковы на плаху взошли.
— За что родителей могли, Антип?..
— Дык за Гниль и могли, – пожал плечами механик. — Окромя вашего рода туда никто соваться и не смел. Значит, сырьё только Охотниковы и поставляли. Три рода от нас принимали поставки. И любой из них не прочь был лапу наложить. К тому же, все с Гнилью смертным боем бьются, кажную пядь землицы родимой отстаивают. А мы живём, припеваючи. Не суётся к нам зараза. Подозрительно? Вот то-то и оно. Ох, Матвей Палыч… Да что ж это я… Погодите малость.
Антип вскочил и выбежал за дверь, едва не спотыкаясь. А вернувшись, принёс мне в жестяной миске ломоть прожаренного мяса. Холодный, жирком затянувшийся. У меня аж слюна пошла.
— Откушайте, Матвей Палыч. С родной-то земли.
Я подвинул тарелку, принял приборы из рук Антипа. Ещё раз прикинул действие противоядия, и отрезал себе кусок. Наслаждение разлилось по рту с первого же укуса.