— Благодарствую, Ваше Сиятельство! Да я ради вас…
— Не спеши. Работа у тебя будет опасная. Как бы не пожалел.
Глаза отставного вояки сверкнули знакомым азартом.
— Только давай без «сиятельств». Матвея Павловича достаточно. Будем новую моду вводить. И вот ещё что. Спроси у Антипа, есть ли мобили на ходу в Июневке. Для города. Если нет, надо будет купить.
— А… так это же тысячи полторы! — ахнул Тихон. — Иные и до двух доходят!
— Решим вопрос. Если в Июневке есть хороший мобиль, то сюда пускай гонят. А ты гараж подбери поближе к моему дому. Всё ясно?
— Так точно, Ваше… Матвей Павлович! Спасибо! Век вашей доброты не забуду!..
— Ты меня выручил вчера, Тихон. А я преданность ценю. Запомни это.
Утомлённый вчерашним приключением, я мечтал если не доспать, так хоть поесть по-человечески. Но мне не дали. Через полчаса после ухода Тихона заявилась Аннушка. Вновь в женском костюме, ладном жакетике и юбке такой, что от тонкой талии голова закружилась. Вот поди ж ты, Матвей, столько лет прожил, в Гниль ходил, к бабам был равнодушен. Главное, чтобы утешали умеючи. А тут прямо затеплилось на сердце от одного вида. Неужто влюбился на старости лет? Хотя, какой из меня теперь старик. От Матвейкиных восемнадцати мне до старости махать и махать ещё…
— Гришку зови, — вместо приветствия потребовала сердитая Аннушка, пользуясь тем, что чужих ушей в доме не было: Ольгуня отбыла на рынок, а Василий, едва проводив гостью, ушёл к себе, получив отказ от завтрака. — Желаю выслушать, во что Матвей Палыч вчера вляпаться изволил. Где у тебя тут кабинет?
АнМихална, усевшись за стол, на моё, между прочим, место, повелительно кивнула Григорию. Тот остался стоять, а я, не желая изображать провинившегося подчинённого, плюхнулся в кресло, развернув его от стола. Чтобы обоих видеть.
— Вчера в особняке Маржинова я пошёл дом осмотреть… — начал Григорий.
— Я послал, — небрежно добавил я. — После изучения информации от поверенного и из банка мне стали неясны некоторые детали.
— Тебя головушкой, что ли, снова приложили, Матвей Палыч? — нелюбезно уточнила Аннушка. А Гришка замер с открытым ртом, недоверчиво глядя на меня. — Ты зачем самодеятельность разводишь?
— Так не обучен я вашим премудростям сыскным, АнМихална. Вот и лезу, как умею, — пожал плечами я.
Дальше уже Григорий изложил, что знал. А я сидел да помалкивал, усмехаясь.
— Из тебя, Гришка, охранник, как из меня балерина, — буркнула недовольно Аннушка. — Могу себе представить, как обрадуется Его Высочество Фёдор Иванович. Иди уже. Долёживай, болезный.
Оставшись наедине, Аннушка обратила гнев на меня, сверля моё лицо недобрым взглядом.
— Кольцо снимал?
Ага. Значит, снятия не чует.
— Снимал. Иначе не вытащил бы Гришку.
— А если бы…
— Без «если». Всех положил там. Знаешь, Ань, я, может, благородству вашему не обучен, но в грязных играх кое-что понимаю. Хочешь результатов — развяжи мне руки.
— Может, ещё и петлю с шеи снять? — оскалилась АнМихална. — Ты и так под смертью ходишь.
— Всю жизнь, — равнодушно заметил я.
Мы помолчали. Аннушка сердито, а я спокойно. Не здесь мой бой, АнМихална. Но, чтобы справиться со своими задачами, мне надо род Охотниковых восстановить. Так что, не обессудь, а действовать я по-своему буду.
— Как прикрылся? — нехотя сделала ход Аннушка, так и не дождавшись инициативы от меня. — Патруль доложил, что у крепости возмущения, будто десяток тварей прорвались. А из следов — пепел и остатки сгоревшего мобиля. По ним даже не удалось определить, чей.
— Так крепостью и прикрылся, Аннушка. А ты мне почему не сказала, что крепости на магии смерти держатся? Запамятовала?
— Речь не зашла, — отрезала АнМихална.
— Артефакты магический фон дают?
— Да. Шестерни.
— А заряжает кто?
— Маги и заряжают. Как и чем — не знаю. Государственная тайна. Там целый отдел под это дело. Засекреченный. Только Государь Император и доверенные люди имеют доступ.
— А Михаил Андреевич Потапов имел? — в лоб спросил я.
— Ты отца-то не трожь, — прошипела Аннушка, напружинившись, как змея перед броском.
— И не думал. Но, АнМихална, у вас, похоже, дела крутятся государственного масштаба. Чуется мне, под это дело и Охотниковы полегли. Поэтому забираться нам высоко придётся.
— Сегодня и начнём. Ты, друг мой, нынче меня сопровождаешь в театр.
Хотелось ругаться по-чёрному, что мне не хватило бы самых витиеватых матерных выражений, чтобы передать отвращение от предстоявшего вечера. Не то, чтобы я не любил театр. Любил. В моём имении бывали заезжие артисты, и на представление я всегда ходил охотно, будь то лицедейство или цирк. Сызмальства любил это дело. Особенно когда про Петрушку показывали.