Сергей Андреевич делает неопределенный жест.
Они идут к дому. Обиженный Иван Модестович отстает.
II. День
Сергей Андреевич, в джинсах и без рубашки, пластично развалился в шезлонге, подставляя солнышку свой белый торс, позволяя маме незаметно любоваться собой. Екатерина Андреевна присела рядом на ступеньку крыльца.
– А как ее зовут?
– На́на.
– Нана́? Что за дикое имя?!
– Нет, На́на. Она полугрузинка.
– Экзотично. Русскую уже не мог найти? – говорит Екатерина Андреевна, скрывая тень недовольства под разыгрываемым недовольством.
– Трудно, – смеялся Сергей Андреевич. – Сердце – интернационалист.
– А вот твой двоюродный дедушка, дядя Вася, тот, что утонул в Японскую кампанию…
– Ты мне рассказывала… Это не он ли женился на японке?
– Да-да! – обрадовалась Екатерина Андреевна памяти сына. – Он был большой оригинал и негодяй.
– Нана – совсем русская, она и слова по-грузински не знает.
– Грузины бывают довольно красивы… У тебя есть ее портрет?
Сергей Андреевич готовно полез в куртку и протянул фотокарточку не без гордости.
Екатерина Андреевна разглядывала ее за его плечом, щурясь, отставляя, поджимая губы.
– И что, она действительно хорошо поет?
– Божественно, – объективным тоном говорит Сергей Андреевич.
Тут появляется нелепая фигура Ивана Модестовича с ломаным шезлонгом на плече. Екатерина Андреевна поспешно сует фотографию себе в карман.
– Примите́ муа, то есть пермитё, посидеть в вашем обществе?
– Это же совершенно сломанный шезлонг! – возмущается Екатерина Андреевна.
– Антр-ну, вы всегда что-нибудь прячете, когда я подхожу…
– Знаете ли вы что-нибудь кроме «антр-ну»?
– Жаме́. Так что вы спрятали?
Сергей Андреевич хохочет. Иван Модестович умудряется как-то разложить этот костер из палок.
– И ничего я не прятала! – обижается Екатерина Андреевна. – Я просто говорила Сереже, что он стал поразительно похож на Василия Константиновича.
– Японца?.. Опять вы расхвастались своими родственниками.
– Нет, правда, Сережа! – удивляется Екатерина Андреевна реальности собственной фантазии. – Ты действительно стал поразительно на него похож. С этой бородкой…
– Что ж, мода как раз сейчас и обернулась почти на век назад, – соглашается Сергей Андреевич.
– Я сейчас тебе покажу… – готовно поднялась Екатерина Андреевна.
– Что ты, мама, посиди, отдохни…
– Да мне совершенно не трудно. Принести тебе еще чего-нибудь… киселя ежевичного?
– Да нет же, мама. Я совершенно, совершенно сыт!
– Ежевика в Москве не растет… – Екатерина Андреевна скрывается в доме.
– Ну, как там у вас… – говорит Иван Модестович, важно закуривая, – делает уже кто-нибудь трансплантацию?
– Вы имеете в виду пресловутую пересадку сердца?
– Хотя бы.
Сергей Андреевич чуть усмехнулся.
– Не знаю. Официально не сообщали.
– А неофициально? – оживился Иван Модестович.
– Не в курсе, Иван Модестович. Моя работа далека от этих сенсаций.
– Я тоже вообще-то не верю, – пренебрежительно сказал Иван Модестович, – что кому-нибудь удастся преодолеть барьер тканевой несовместимости.
На последней фразе возвращается Екатерина Андреевна.
– Вот, Сереженька, взгляни! – она подает ему альбом, держа в другой руке кружку. – Я заложила страницу…
Альбом заложен фотографией Наны. Сергей Андреевич поднимает глаза на Екатерину Андреевну и понятливо прячет снимок. Дядя Вася сидит в центре большого японского общества.
– Ты не можешь себе представить, как был разгневан мой дед всей этой историей его женитьбы! Он был очень суровый человек, со строгими принципами, считал, что ему не повезло с детьми. Сам посуди: один его сын, твой дед, женился на мещаночке, твоей бабке, младшенький, Алексей, – застрелился в Париже, влюбившись в актрису Комеди франсэз, а этот – вообще женился на японке…
С соседнего шезлонга доносится храп. Ивана Модестовича разморило на солнце.
– Вот так: выспится днем, а ночью бродит по дому, как призрак, и стонет: кости болят… Я никогда не могла понять, насколько он болен, а насколько прикидывается… Но теперь нам хоть поговорить удастся. Ты не представляешь, как он всюду ходит за мной, а главное, совершенно не может сдержать свой язык: все сразу станет известно на сто верст в округе…
– Это ты, – довольно смеется Сергей Андреевич, – правда?