– Ничего пока не сказал… – трезвея, ответила Варя. – Сказал, надо поговорить… Вы не думайте, я не такая дура, я знаю, что это значит. Утром еще думала: он вас боится… Обрадовалась, что он вам все рассказал. Только так будто еще хуже, раз он меня любит, раз все по-доброму… Я знаю, как это все ему некстати, и, конечно, сделаю, как ему лучше: теперь все делают… только жалко. Ребеночек-то такой правильный!
– Правильный?..
– Ну да. Так он сам пришел, словно хотел, словно искал, к кому, и подыскал, и поверил… Я правда это знаю. Знаю, какой он хороший и добрый, и красивый, и здоровый…
– Он?
– Точно он.
Екатерина Андреевна снова задумалась, прикрыла на секунду глаза…
…Березовая весенняя роща, солнышко, яростно щебечет птичка. На пригорке, на расстеленной плащ-палатке сидит еще молодая красивая Екатерина Андреевна в военной форме. Положив ей голову на колени, с сухой травинкой в белых зубах, лежит навзничь лейтенант: рука у него в гипсе, в глазах отражаются облачка. Екатерина Андреевна теребит его есенинские кудри.
– А если у тебя дите будет? – говорит лейтенант.
– Сам ты дите…
– Мамочка!.. – смеется лейтенант, обнимая ее. Екатерина Андреевна прикрывает глаза…
…И открывает их.
Видит кузин, о чем-то шепчущихся с Варей. Как дети, они сразу знакомы. Варя им что-то говорит – они таращатся восторженно. У Вари такое же лицо: почти ровесница, ребенок…
– Варя! – позвала Екатерина Андреевна. Та увлеклась и не слышала ее. – Варя!
Кузины подтолкнули Варю локтем, устрашающим кивком… По-детски смутившись, Варя поспешила к Екатерине Андреевне.
– Варенька, я тебя знаешь что попрошу?.. – вкрадчиво сказала та. – Только ты послушайся меня, сделай так…
– Что? – настораживается Варя.
– Обещай. Да не бойся ты, дура, ничего плохого!..
– Обещаю, – веселеет Варя.
– Они сейчас уже вернутся… так я тебя спрячу.
– Как это – спрячете?
– Очень просто, в сарай. Там у меня сена еще полно, мягко. И твой крестник там, скучно не будет.
– Какой крестник?.. – Варя смотрит на Екатерину Андреевну испуганно.
– Волчонок… – Екатерина Андреевна несколько сомнамбулична. Ловит Варин взгляд, отряхивается и улыбается.
– Ну, чего испугалась? Я хочу без тебя с Сережей поговорить. Потом тебя выпущу. Ну? Ты же уже обещала…
– Ладно, – рассмеялась Варя.
III. Вечер
Во дворе Екатерины Андреевны кипит жизнь. Сергей Андреевич с директором кончают разделывать косулю. Корреспондент гордится своим детищем, самодельным мангалом: поправляет валящийся набок кирпич, раздувает огонь дырявым сиденьем от стула. Иван Модестович строгает прутик-шампур. Девицы режут лук – плачут и смеются. Из баньки уже валит дымок: там Харитоныч.
Во двор въезжает мотоцикл, на нем милиционер.
– Я же говорил, что Степанов уже едет… – вполголоса, кисло усмехаясь, говорит директор Сергею Андреевичу. – У него нюх собачий.
– День добрый, товарищи! – провозглашает Степанов. – Или, можно сказать, – он посмотрел на большие, переделанные из карманных, часы, – почти вечер… С возвращеньицем вас, Сергей Андреевич…
– Здра жла, тва стрна! – отсалютовал у баньки Харитонов.
Степанов махнул на него рукой.
– Слышали выстрелы, Виктор Викторович? – осведомился он полушепотом, склонившись над освежеванной косулей.
– Слышал, – сказал директор.
– Не браконьеры ли балуют?
– Вы меня спрашиваете? Это я у вас спрашиваю! У вас под носом косуль стреляют.
– Немедленно беру след, товарищ директор!
Степанов резво повернулся к мотоциклу.
– Вот что. – Слова трудно идут у директора, словно ему противно. – Косулю подстрелил я. Видите, нас какая орава? Надо было помочь Екатерине Андреевне.
Степанов кивнул, одобряя.
– Ясно.
– Чтобы все было ясно, седлай коня и в лавку! – директор сунул ему в карман купюру.
– Будет исполнено! Я мигом! – выпалил Степанов, давая газ и вращая глазами в сторону вышедшей на крыльцо Екатерины Андреевны. – Здра жла, Екатерина Андреевна!
– Здравствуйте, любезный. Сережа! Ты можешь оторваться на минутку?
– Иду, мама!
– Во-первых, – сказала Екатерина Андреевна, – не давайте Ивану Модестовичу ни капли, как бы он ни просил.
– Мам, но у нас ничего нет…
– Как бы он ни просил… Ему нельзя ни грамма. А во-вторых…
– Да, мама?
– Сядь, посиди со мною, Сереженька. Хоть сейчас нам никто не помешает, пока они там «мангалят». Как сказал этот фотограф? «Помангалим»?..
– Ты устала, мама?
– Давит что-то. Гроза будет. А устала я от одиночества и от невозможности побыть одной. Все время либо нет тебя, либо кто-нибудь чужой. Вот ты и приехал…