Из-за фанерного листа средины веканам видится яснее, чем тогда;его начало – окончанье Человека…И вянет под рукой фригидная звезда.Мы утомимся этим предприятьеми нежность ложную вручим рукопожатью.
Ах, то, что было, было навсегда!Никто нам нашу ночку не распишети восклицания немого не услышит,и то, что есть, – не будет никогда.Лишь брякнет крышкой люк с фамилией купца,похожей на фамилию отца…и ве́нзеля литая закорючка напомнит (хоть сравнение примерно)последнее наследие от pere’а —ночную вазу или ее ручку,которая исполнена так нервно!
Да, страшное отсутствие кристаллаесть жизнь! Но и ее не стало.И нерва нить уныла и серанапоминает дерево пейзажа,петровски-мокрого, с названием «Вчера»,«Сегодня» или «Завтра» – с вернисажа«Бродячей» там, иль «Голубой Собаки»,что писан позже, чем Бердслей или Сера,но ранее, чем скрылось все во мраке.
2. Ночная ваза —
есть стихотворенье,что надо выводить, как уравненье…X, Y, Z…Икс с Игреком прогулкузатеяли.Чтоб не столкнуться с Зетом,пришлось им по другому переулкуназад пройти(о, северное лето!а Игрек, как назло, легко одета,дрожит…и дом свой не узнала сразу…) —с возлюбленной все выглядит иначе:и на углу,так непривычно глазу,Икс видит вазу…«Я говорила, Зет вернется с дачи!..» —отпрянув, плачапрошептала Игрек……Зет —руки в боки,как большая гиря, светилсяза углом белее мела,возмездием сливаясь с ночью белой,безвыходный подсказывая способ,как Игрек защитить,и изо всех вопросови страхов —на один:«Ты любишь?» —«О, всегда!» —ответил облегченноИкс Игрек.Ряд отточий…
О, белая водаволшебней ночи!…Но,между прочим,Икс Игрек минус Зетчему-нибудь равно…
Икс – Игрек получил,Зет не вернулся с дачи,а все равноИкс, в виде сдачи,с его собакою гуляет.Сеттер Альфаобходит с Иксом регулярновазу,дабы обнюхать и присесть…Икс Альфу ждет…Закончить фразумы можем лишь изгибомковарным вазыиз эпохи «мо —дерн», был русский,русский был модернв начале века.
И, может быть, самособой, что к ночинапоминаетвазачеловека…Хотя – не очень.
3. Ночной горшок
(Воспоминание о Рыбачьем)
Анне
И вот отлив… Среди мочалок тиныВыклевываю зерна янтаря.Вдыхаю тлена запах непротивныйИ время провожу свое не зря.
Бежав от суеты, системы и обидВ сень, мне любезную, – прекрасного пейзажав упор не вижу… Мне по силам вид —Бутылки, поплавка, ракушки, пробки, скажем.
Мир за моей спиной, и мир вокруг меня,И я в нем заключен, как следствие в причине,Как выброшенный морем бытияТот янтарек. Как муха в паутине.
Последнее вниманье истребяНа гребешке волны, на донышке отлива,Что мне найти еще внутри себя?..Остановись! взгляни на гладь залива!
Там солнце и лазурь! Там парус и крыло!Там не куриный – Бог! Там все, чем мы не нищи…Здесь – лодочный скелет, обглодано весло,Оборванная снасть, бочоночные днищи…
Здесь сон обуглился, как яви бахрома…Ночной горшок слепит на солнцепеке.Он бел, как кость, и чист, как смерть сама, —В нем ничего ночного и в намеке!..
То тень иных богатств, наследственный настойИз Стивенсона или Робинзона…И я нашел горшок. Он полон пустотой.И я забыл, что это погранзона.
«Стой! кто идет?» И ты встаешь как штык,Как лист перед травой, стыдясь своей добычи.Ты нарушать законы не привыкВ одних трусах, средь знаков и отличий.
Они тебя простят, они тебя поймут,Они отпустят, лишь прогонят с пляжа…Лишь посмеются… даже не пугнут,А ты придешь домой, и ты на койку ляжешь…
И будешь думать ты о том же, все о том,Что есть и есть они, а нас как будто нету,Что жизнь свою на берегу пустомНельзя воспринимать за чистую монету.