– Именинник есть! Именинник имеется! – кричали ребята. – К нам, к нам, Кирюха! – кричали они.
– Да нет… У меня сердце болит после этого, – сказал Кирюха таким тоном, что каждый мог понять, с одной стороны, что он шутит, с другой – что такой уж он много переживший человек, что и пил немало и вот теперь действительно побаливает сердце, и, с третьей, что выпить он не против. – Странное дело, чуть-чуть и выпиваю, а болит…
– Ничего себе чуть-чуть!.. – сказал кто-то восхищенно. – Да ты уж выпить не дурак!
– Не дурак! Не дурак! – закричали все.
– Да что вы его уговариваете? Смотрите, как у него глаза горят!
– Все! Все!
И все выпили. Кое-кто был уже хорош.
– Хорошо! – сказал Кирюха. – Нет, я не закусываю.
Кирюха – авторитет. Специалист по многим вопросам. Например, завели разговор о винах, умный, мужской. И тут же спор, и рядом ссора, и уже два лагеря: один, бесспорно, за второе, вторые – за первое, а остальные уже не разбирают, что к чему. Кто рассудит?..
– Кирюха, а ты пил «Лидию»?
– Да, прекрасное вино, – говорит Кирюха.
– Вот видишь! Вот видишь! – ликует сторонник «Лидии».
– Кирюха, а как ты относишься к восемнадцатому номеру?
Кирюха не помнит, что это за 18-й номер…
– Дерьмо, – говорит Кирюха.
– А «Ркацители»? – В голосе уже заискивающие нотки.
– Тоже дерьмо, – говорит Кирюха безжалостно.
Потом они говорят о женщинах. И тут Кирюхино мнение является окончательным.
Потом о писателях.
– Кирюха, ты читал Олдингтона?
– Дерьмо.
– А вот еще, Кирюха, книга такая – забыл автора, – «Замок Броуди»?
– Кронин. Ужасное дерьмо.
– «Римские рассказы» – вот это книга!
– Да, прекрасная книга, – говорит Кирюха.
– А Бабель?
– Бабель – хороший писатель.
– А Хемингуэй, Кирюха… Как ты смотришь на Хемингуэя?
– Это тоже хороший писатель.
Однако – суббота. Кто-то взял гитару и начал тренькать с серьезным лицом. Играть он, положим, не умел. Но все пели:
Орали так просто здорово. Кирюха не пел. С одной стороны, он совершенно не умел, с другой стороны – не хотел ронять достоинства и терять взрослость. Впрочем, мнения о песнях он тоже имел. Эта песня была дерьмо. Всего умнее было сохранять на лице добродушную и снисходительную полуулыбку. Кирюха погладил бутылку.
– А, моя керя… – сказал он ей, но так, чтобы слышали и остальные, и налил себе еще.
Однако – суббота. В субботу танцы в городском клубе.
– На танцы! На танцы! – закричали вдруг все.
– Кирюха, пошли на танцы?
Кирюха не ходил на танцы. Потому что танцевать не умел. Тут тоже уместней всего было сохранять снисходительную полуулыбку. Впрочем, о танцах у него тоже было совершенно определенное мнение.
– Ну, что танцы!.. – сказал Кирюха. – Давайте лучше еще выпьем.
– Выпьем, выпьем!
– А потом на танцы, на танцы! – закричали все.
Дань дурному вкусу
Вдруг я понял, что начал не с того места, которого требует ясность повествования, а с которого мне самому было интересно повествовать. И все это потому, что мы с героем давно знакомы и мне решительно все про него известно. Так что мне все равно, откуда начать, и я начал, откуда мне показалось интересней. Я совсем упустил, что вы незнакомы и вам может показаться, что герой какой-то не такой или ведет себя как-то не так. Не торопитесь с выводом! Для начала надо объяснить, почему все произошло. Я уверяю вас, это решительно наипрекрасный человек, Кирюша. Я его тоже зову так. Может, все дело в том, что я слишком уж хорошо его знаю и люблю. Может, мне многое кажется на его счет. Но поскольку мне все-таки кажется, я постараюсь это доказать. Для этого я, собственно, и взялся за эту вещь. Я даже собираюсь написать ее художественно, хотя меня так и подмывает, так и подмывает написать нечто вроде анкеты. Ведь про Кирюшу я все и так знаю. Но вот я работал в отделе кадров, и анкеты незнакомых людей абсолютно ничего мне не говорили. Хотя все, что я собираюсь рассказать, события той же анкеты, даже много меньше событий, разбавленных всякими незначительными мелочами, которые, может, и писать-то не стоило. Да и события всего лишь полгода займут. Так что, наверно, и в анкету не попадут, а где-нибудь между пунктами. Полгода всего, не больше. Целиком, я чувствую, Кирюшину жизнь написать мне пока не под силу. Да ведь он и живой еще. И жить будет долго.
Мы очень долго вместе: и детство, и учились, и работали, и служили в армии. Правда, случались у нас и размолвки и расхождения. Но это все кончилось благодаря событиям, о которых я расскажу в повести. Собственно, я как раз и хочу написать до того момента, с которого началась наша совсем уж дружба. Мы уже почти не расходились с тех пор. Мы многое поняли за это время вместе и с какого-то момента основное стали понимать одинаково. Объяснить, почему именно о Кирюше я начал эту повесть, довольно просто. Дело в том, что слишком уж долго мы не расставались. Мы настолько тесно связаны друг с другом, столько у нас появилось общих черт, мыслей, привычек, что временами мне кажется: мы – одно. Он – это я. И я – это он. Даже когда мы расходимся в чем-либо, я переживаю это так остро, словно расхожусь сам с собой. Словно, к примеру, это мое тело ведет себя не так на улице, а я сижу у окошка, смотрю и осуждаю. Надо хоть понять, где он, а где я. И конечно, о таком человеке, который почти что я, писать значительно проще. Ну, да не осудят меня за легкий путь. Я и так предвижу достаточно трудностей, с которыми бог весть как справлюсь.