– А с кем же еще? – внезапно расхохотался Артем. – Не с китайцами же. У них там свой Будда есть, который наверняка за голову хватается – что ему с этим миллиардом узкоглазых рыл делать…
Засмеялись все. Китайцы тем временем исчезли в направлении Перинных рядов, где их, по всей видимости, ждал экскурсионный автобус.
– Ну что, будем заканчивать? – обратился Артем к своему товарищу Гере.
Тот сумрачным взглядом окинул осеннюю площадь, подмокший Невский проспект, затем посмотрел на партийное знамя и согласился:
– Давай заканчивать. Не будем Петровичу клиентуру распугивать.
Парни аккуратно свернули знамя, убрали в сшитый из мешковины чехол. В потертой спортивной сумке исчезла стопка партийных газет с броским названием «Лимонка». Один экземпляр Артем презентовал Матвею:
– Держи, почитаешь на досуге.
Матвей газету принял. Артем время от времени снабжал его партийной прессой, читать «Лимонку» Матвею, в общем-то, нравилось. Редакция подходила к делу борьбы с отечественной и западной буржуазией со здоровым цинизмом и хорошим творческим огоньком. Из газеты же Матвей знал, что лидера национал-большевиков Лимонова в этом году посадили на четыре года по сомнительному делу о попытке вооруженного вторжения в северный Казахстан.
– Двинули? – спросил Гера, взваливая сумку с газетами на плечо.
– Ага. Петрович, бывай! – перехватив знамя в чехле, Артем махнул рукой заскучавшему монархисту.
– Но пасаран! – на прощание вскинул кулак Петрович.
Стены комнаты Артема были почти целиком заклеены постерами с изображениями любимых музыкантов: Егора Летова, Курта Кобейна, Джима Моррисона, «Рамоунз» и «Дэд Кэннэдиз», а также фотографиями Эдуарда Лимонова, Натальи Медведевой, Курехина и национал-большевистской символикой. Были цветные репродукции агитационных плакатов пропахшей пороховой гарью эпохи Гражданской войны, диктатуры пролетариата и военного коммунизма.
В углу стояла видавшая виды акустическая гитара, а компьютерный стол был завален пластиковыми коробками с компакт-дисками. Тут же неровными стопками громоздились книги и магнитофонные кассеты. Артем любил, как он сам выражался, революционный созидательный хаос и, по всей видимости, тщательно воссоздавал его в быту.
– Что плохого в «Макдональдсе»? – спросил Матвей у Артема, продолжая завязавшуюся несколько минут назад дискуссию. – Ты ведь сам можешь сделать выбор, ходить тебе туда или не ходить…
– Ага, можешь, как же! – усмехнулся Артем. – Все давным-давно выбрано за тебя, раз и навсегда. И ты будешь ходить в условный «Макдональдс», неважно, под какой вывеской он будет тебе презентован, всякий раз, когда соберешься набить свое брюхо каким-нибудь несъедобным дерьмом. А уж телевидение и прочие массмедиа постараются сделать так, чтобы у тебя не возникло даже самого маленького вопросика, даже намека на него, с чего бы вдруг ты всякий раз оказываешься там. Главная проблема этого «Макдональдса», если можно так выразиться, даже не в том, что он представляет собой международную сеть довольно дурных забегаловок, а в том, что он символизирует собой трансконтинентальную идеологию обезличенного потребления. Ты заходишь в гости к Рональду Макдональду в Ванкувере, или в Стокгольме, или в любом отечественном Мухосранске и жрешь одинаковые на вкус пластмассовые гамбургеры и пьешь одинаково синтетическую кока-колу. То есть, по сути, теряешь свою идентичность…
– Но ведь то же самое можно сказать вообще про любое явление, в которое вовлечено хоть какое-нибудь отличное от единицы количество людей… Даже про твою партию. Получается, если ты играешь по чужим правилам, встраиваешься в структуру чужих придуманных до тебя идей, ты тоже теряешь идентичность…
– Ерунда! – Артем провел рукой по волосам. – Партия – это кружок единомышленников, заряженных единым смыслом, это рыцарский орден с общими для всех целями и кодексом поведения. А «Макдональдс2 – просто матрица, суррогат идеи, быстрая еда для разжиженных мозгов. И настоящий, глубинный ужас заключен в том, что эта еда так или иначе апеллирует к идее любви, ведь не зря же у них даже заглавный слоган звучит как I’m loving it, а это уже подразумевает некоторую религиозную составляющую. Любовь и всепрощение порождают Иуд…
– Может, ты и прав, – сдался, наконец, Матвей. Нельзя сказать, что Артем окончательно убедил его, но некоторая доля истины в его словах была, и Матвей, в общем-то, подступал к этой истине уже не раз и без тирад своего товарища. Все последние столетия человечество, стремясь к внешней универсальности, уничтожало свою внутреннюю самобытность, и недавно начавшийся двадцать первый век, возможно, должен был стать кульминацией этого самоуничтожения.