Знал бы наш вечно напыщенный директор Андрей Геннадьевич, усердно надрачивающий на гнилые западные ценности, со всеми их тимбилдингами, корпоративной культурой и эффективным менеджментом, что его оргтехника обслуживает интересы борцов с капиталистической системой (а значит, и с ним как частью этой системы), его бы хватила кондрашка, я уверен.
Мы шли от «Приморской» в центр. Васильевский остров (прекрасный, как жаба в манжетах, если верить дореволюционному поэту Черному) томно зевал, выплескивая на узкие улочки редкие автомобили с включенными фарами. Со стороны залива задувал теплый ветер, приносивший запах простора и почему-то дешевого портвейна. Прохожих навстречу попадалось немного, и постепенно их поток редел.
В районе Смоленского кладбища мы сделали первую пропаганду: разрисовали бетонный забор какого-то мелкого производства краской из баллончика. Кирилл вывел на серой шершавой поверхности серп и молот и граффити-предостережение: «Капитализм убивает». Потом, немного подумав, подрисовал виселицу и повешенного на ней человечка, сжимающего всем известный биржевой символ доллара в руке, дабы проиллюстрировать свой афоризм.
– Лучшего места для виселицы не придумаешь, – ухмыльнулся он, кивая в сторону близлежащего кладбища.
Я в целом оценил его черный юмор. Пока он рисовал, мне удалось расклеить листовки на автобусной остановке, обнаружившейся неподалеку.
От Смоленки мы двинулись в сторону Невы, дабы затем перебраться в центр. Мимо грохотали полупустые трамваи, шелестели шинами редкие автомобили. Несколько раз по пути мы останавливались, и тогда Кирилл наносил граффити.
Листовок в рюкзаке за время пути тоже убыло. На набережной мы зашли в круглосуточный магазин и купили два рогалика и одну большую коробку кефира на двоих. Постояли у ограды, сложенной из гранитных плит, совершая вечернюю трапезу.
На западе небо рассек алый рубец заката. Закат напомнил о наших флагах и идеалах.
– Как твоя учеба? – спросил я Кирилла, который учился на медицинском.
– Да потихоньку. Правда, живых пациентов мне пока не доверяют. А твоя?
– А моя – пытается сделать меня самого неживым пациентом. Достало, если честно…
– Странно, я думал, тебе нравится.
– Я тоже так думал. А теперь думаю иначе.
– Так иди туда, где нравится…
Я криво усмехнулся:
– А если нигде не нравится?..
Вопрос был из разряда риторических и не подразумевал ответа – Кирилл это понял. Впрочем, разговор завел я – мне и следовало продолжать.
– Вообще, общество предлагает нам лишь те роли, которые есть у него в запасе, а не те, о которых мечтаем мы…
– Не всегда. Многие вполне довольны своей ролью.
– У многих нет возможности оказаться в других условиях. Люди рождаются и умирают в своих столь уютных, но наглухо запертых клетках. У них нет возможности сравнивать.
– Знаешь, нам отпущено не так уж много времени, чтобы все это время потратить на поиски себя, – это я тебе как будущий врач говорю. Может статься, что тебе не хватит самой малости, чтобы понять свое предназначение… Не проще ли брать то, что само плывет к тебе в руки?
– С практической точки зрения ты прав, – согласился я, – но с точки зрения идеалов… Зачем тогда мы сейчас идем куда-то с этими листовками и граффити, если вместо этого могли бы отправиться в кино или на дискотеку? Провести время дома с книгой или бутылочкой пива, в конце концов…
– Мы пытаемся бороться с несправедливостью.
– А как мы можем с ней бороться, если все время поступаем несправедливо по отношению к самим себе?
Кирилл помолчал, обдумывая мой вопрос. Алый рубец на западе затянулся черной коркой ночных туч.
– Ты ушел в философию, а мир устроен намного проще. Мне, например, хочется быть врачом, и то, что реальность дает мне возможность стать им, – хорошо. Я борюсь за то, чтобы эта возможность была и у других.
– Я тебе немного завидую.
– Не стоит.
Потом мы вышли на Дворцовую площадь, залитую блеклым светом фонарей. Вдоль стен обступивших ее величественных зданий шарахались одинокие тени. Где-то в арке Главного штаба звенела гитара уличного музыканта. Существенно поредевший к ночи поток машин лениво тянулся по Невскому.
– Лепота! – сказал Кирилл, приклеивая листовку к фонарному столбу.
– Ты про что? – спросил его я.