Одевшись, я прихватил с кухни пакеты с мусором и пустыми бутылками и покинул квартиру. Надеюсь, следы пребывания в ней Пэкса с Колюней мне удалось замести.
Спускаясь по лестнице, я проигрывал в голове песню Moby «Lift me up», которую крутили по телику сразу же после безумного лягушонка. Драйвовый трек – то что надо.
Вспомнился вчерашний замес с гопниками у ларька. У них было численное превосходство, и они, в отличие от нас, вроде были трезвыми – Пэкс совсем безбашенный, раз устроил драку. Не хотелось бы повстречать этих ребят снова. Друг детства уехал, а мне здесь еще жить.
По улице расплескалось серое воскресенье в потеках изредка накрапывающего дождика. Самое время для свиданий.
Я аккуратно пощупал лицо, на правой щеке подсыхала свежая ссадина, точно такая же была и на лбу: я обнаружил их, глядя в зеркало, когда ходил в душ. В волосах бурой коркой запеклась кровь. Ну и черт с ним, подумал я, проехали. Надо бы по дороге зацепить бутылку пива…
По каменистому полю, растянувшись цепочкой, шли моджахеды, закутанные в темные балахоны. Среди них мелькали камуфлированные американские наемники и военные инструкторы. За несколько секунд до этого они убили симпатичного советского солдатика-художника по прозвищу Джоконда, который перед смертью успел геройски крикнуть: «Духи!»
Затем был бой за высоту, чумазая физиономия режиссера Бондарчука, исполнявшего также роль хохла-прапорщика, пулеметные очереди, взрывы гранат и одна за другой – смерти главных героев, молоденьких и белозубых. Вслед за ними возник полковник Андрей Краско, вопрошающий в пустоту, почему не было связи, дымящиеся руины и крик единственного оставшегося в живых персонажа на фоне безмолвных гор. В последних кадрах – все тот же выживший персонаж на броне БТРа в колонне выводимой из Афганистана армии, рассказывающий хронику прошлого и будущего, связывающий их в единую нить, задающий свои обреченные остаться без ответа вопросы… Пронзительная музыка и всхлипывания в зрительном зале. Такой я и запомнил эту «Девятую роту», на которую мы пошли по предложению Тани.
Когда по экрану побежали титры, в зале включили свет, и я увидел, что большинство женщин и девушек плачут. Влажно под глазами было и у Тани. Еще бы – только что у них на глазах жестоко, беспощадно, а главное – бессмысленно расстреляли столько хороших, красивых и молодых парней. Режиссер Бондарчук, по совместительству прапорщик, знал, куда бить. Бой за безымянную афганскую высоту он откровенно просрал, зато выиграл битву за женские сердца.
Фильм я высидел во многом благодаря выпитой в маршрутке бутылке пива, которая окончательно поправила мои самочувствие и мироощущение, вместе взятые. Хотя надо отдать должное деятелям кинематографа, несколько красивых кадров мне запомнились. Поле с маками, например.
Но так сильно помогавшее мне на протяжении фильма пиво обернулось настоящим мучением в конце – я еле досидел, борясь с позывами переполненного мочевого пузыря. Вставать и идти в туалет в этот напряженный для всех момент я не решился: мне казалось, что за такое святотатство растроганные дамочки растерзают меня похлеще озверевших душманов.
После посещения клозета я почувствовал себя заново родившимся. Все негативные ощущения, которые мне пришлось испытать утром, ушли. Ничего не болело, не беспокоило, внутри было как-то легко; забылись Пэкс с Колюней и вчерашние гопники.
Мы с Таней вышли на улицу, в хмурящийся октябрь. Над нашими головами в холодной вышине полоскались рваные флаги туч.
– Как тебе фильм? – спросила меня Таня, когда мы вырулили на проспект.
– Ничего, – дипломатично ответил я. – Местами очень крутой.
– Пацанов жалко, – вздохнула Таня.
– Ну да.
Она посмотрела на меня, на мои ссадины.
– Ты бы поаккуратней, вообще. А то на тебе живого места нет.
– Ну ты скажешь – живого места… Я, в отличие от героев фильма, вчера выжил! – я улыбнулся.
Таня выдавила подобие улыбки в ответ.
– Пили вчера?
– Я ж тебе говорю: друг детства позвонил, пришлось встречаться.
– И что – обязательно пить?
– Ты не знаешь этих людей, для них – обязательно.
– Но ты ж не они…
Я не стал объяснять Тане, что Пэкс как болезнь, притом заразная – захочешь, да не отвяжешься. Не поймет все равно. Я просто промолчал. Когда пытаешься объяснить женщине что-то, что она заведомо не сможет принять, любые слова звучат как жалкие оправдания.
Мы вышли на набережную Фонтанки, я зашел в магазин – взял себе еще бутылку пива, а Тане мороженое. Мы пошли по гранитной набережной в сторону цирка.