И вот мы оказываемся тут – у этого крыльца. Мы уже достаточно реальны, ибо реализовались по самое не могу. Наша реальность так и прет из нас, как и реальность этого места – из серых, одинаковых окон, подсвеченных тусклыми лампами дневного света. Это самая реальная из реальностей, и это совсем не мы в ней. Не те мы, которыми пришли в этот мир и которыми наивно желали остаться навсегда. Детство закончилось.
Я курю, стряхивая пепел себе под ноги. Сухой дым режет простуженное горло, но я все равно курю – по привычке, следуя ей. И стою здесь, скорее всего, по привычке, и прихожу сюда каждое утро, кроме суббот и воскресений, исключительно из-за нее. Да и живу только потому, что слишком к этому привык.
Рядом стоят другие люди, их лица мне знакомы: я вижу эти лица каждый день. Такие же клерки, как и я. Тоже привыкшие. Все наши мечты и иллюзии летят псу под хвост. Мы стали теми, кем стали. Никем.
Каким бы честолюбивым ты ни был, играя чужую роль, вряд ли добьешься большего. Мы все в конечном счете становимся клерками, всеми этими разнообразными менеджерами и сервис-мэнами, обслугой и прислугой, людьми, которые обихаживают столь презираемый ими мир капитализма: протирают его тучное тело пропитанными парфюмом шелковыми тряпочками, целуют в напудренную лысину. Так уж должно было случиться, такова реальность – и мы выбрали ее.
Мы все становились великими юристами, экономистами, кадастровыми инженерами, специалистами по связям с общественностью, а закончили мелкими клерками, ютящимися в небольших клетушечках с тонкими фанерными стенами, где есть стул, стол, а также непременные телефон и монитор компьютера с открытым почтовым менеджером (социальные сети заблокированы по распоряжению руководства).
Я курю, думаю обо всем этом, вспоминаю состоявшуюся на прошлых выходных поездку в Карелию с друзьями. Мы сняли коттедж и довольно-таки весело провели время. Если уехать далеко за город, нажраться в зюзю, а потом полтора дня приходить в себя – все еще считается весельем. Впрочем, считается. Все так делают.
Черт, а ведь всего пять лет назад я был непримиримым анархистом, хотел жить в сквоте и рубить хардкор-панк со своими радикальными друзьями. Куда все это подевалось?
Теперь вместо сквота бизнес-центр с похожими друг на друга, пресными офисами, вместо хадкора – лютое нажиралово по выходным. Мечты приводят куда-то не туда.
Подходит мой коллега Андрей, здоровается. Я жму протянутую ладонь. Андрей – парень из провинции, бывший рабочий, такой же приезжий, как и я. Мы все тут приезжие. Заблудившиеся. Волею судеб оказавшиеся совсем не там, где нам следовало бы быть. Но мы об этом почти не думаем, стараемся не думать. Лелеем тихие мечты, что когда-нибудь получится взять ипотеку и купить однушку в новостройке. Стать питерцами, в конце концов. При хороших раскладах, может, даже рассчитаться по ипотеке лет через десять-пятнадцать. Вот о чем мы мечтаем, на что втайне надеемся. Ни я, ни Андрей тут не исключение.
Я не пытаюсь узнать, какая кривая дорожка привела Андрея со стройки или завода в наш офис. Потому что все эти годы где-то параллельно бежала и моя дорожка – придется это признать. Факт в том, что мы оба теперь менеджеры департамента продаж – вот так, ни больше, ни меньше. Тонкие натуры, погребенные в пыльном гробу нашего офиса. Ни амбиций, ни надежд.
– Как дела? – спрашивает меня Андрей, и я почти физически чувствую, каких усилий стоит ему этот вопрос. Он знает, что дела мои в корне не отличаются от его собственных дел и идут они, мягко говоря, неважно. Он знает ответ и спрашивает исключительно из вежливости (эту провинциальную вежливость ему не извести никогда – знаю, сам такой).
– Все окей, – я говорю правду и вру одновременно. Нет, серьезно. Я жив, здоров (не считая простуженного горла), у меня есть немного денег, есть крыша над головой (десять тысяч рублей в месяц). Но я прекрасно знаю, что это тупик, – и это не дает мне покоя. Я знаю, что Андрей прекрасно знает истинный расклад. Он принимает мой ответ как должное.
– Как сам? – спрашиваю все из той же дежурной вежливости, которая прошита в нас неизбывным атавизмом провинциальности.
– Как сала килограмм, – ухмыляется по-простецки Андрей, и за этой ухмылкой прекрасно видны контуры той каждодневной лжи, громадину которой мы возводим все последние годы.