Менеджер из Андрея неважный, думаю, он это и сам понимает. К продажам у него, мягко говоря, таланта нет. Совсем. Поэтому, скорее всего, в нашем офисе он временно. Рано или поздно либо он сам поймет, что в этой тихой гавани не стоит ловить попутный ветер, либо начальство, проявив инициативу, заведет деликатную беседу о том, что, может, стоит попробовать себя в другой ипостаси (наверняка напомнят Андрею о его предыдущих ступеньках карьеры: заводе или стройке, для которых, возможно, он и рожден).
– Готов к труду и обороне?
– Всегда готов, – он смеется, и этот смех искренен. Мы действительно умеем искренне смеяться над собственным безнадежным положением. Возможно, это все, что мы умеем делать по-настоящему хорошо. Все наше поколение.
– Пойдем тогда?
– Пойдем, скоро летучка.
Окурок летит в урну, вся жизнь летит к черту. Открываем дверь бизнес-центра и исчезаем в его стерильной капиталистической утробе. Жизнь продолжается.
3
Белые хлопья медленно оседают между сосен и берез, ложатся на желтый песок, покрывают примятую траву. Снег в середине сентября – такого Артему даже в Питере не доводилось видать, а вот в Нижегородской области, которая значительно южнее, – пожалуйста.
Снег кружится в воздухе небольшими вихрями, укрывает землю склизкой чешуей. Белые шапки на крышах автомобилей, на маскировочных сетках, на брустверах вырытых в лесу окопов и капониров.
Артем ежится, идет к командно-штабной машине, сокращенно – КШМ. В пустой котелок падают мокрые снежинки. Хочется курить, но курева нет, все сделанные к выезду на учения запасы давно уничтожены.
Ходит слух, что раз в неделю в лагерь контрабасов приезжает автолавка, «чипок» на колесах, где можно купить сигарет и жратвы, но ее никто ни разу не видел. Да и топать до лагеря контрабасов километра три по лесу.
Возле КШМ суетится Афанасьев, пытается приладить какой-то провод.
– Сань, закурить есть? – спрашивает Артем, не ожидая положительного ответа.
– Скажешь… Откуда? – Афанасьев не поднимает головы, возится со своим проводом.
– Ну и черт с ним, пойду спать тогда, – Артем обходит машину, тянет на себя дверь КУНГа.
В полутьме КУНГа, нарушенной скользнувшим от двери лучом света, матово поблескивают панели радиостанций.
Артем вешает котелок на крючок у двери, по соседству с неисправной радиогарнитурой, котелок звонко цокает по металлическому корпусу тангенты. Закрывает дверь, ложится на прохладное сиденье, кутается в бушлат.
Долго лежит в темноте, сон не идет. Хочется курить и жрать. Голод на учениях, пожалуй, еще большая напасть, чем отсутствие сигарет. Есть хочется всегда. Возможно, всему виной свежий воздух и большие нагрузки при непропорционально маленьком пайке. Артем ворочается, думает о гражданке.
В армии он оказался не от большого желания. После того кипежа, что они навели в Москве, менты взяли в разработку многих его товарищей, Артем просто заметал следы. В конце концов, при таких раскладах армия была не самым худшим вариантом. Раз уж школа жизни, как часто называл армию отец, сама просилась в его биографию, приходилось сделать шаг навстречу.
Правда, ожидания его не оправдались. Школа жизни тянула максимум на детский сад. Такого бардака, хаоса и повсеместного пофигизма Артем не встречал ни в студенческих общагах, ни на сходках неформалов-анархистов. Он искренне недоумевал, что эта армия будет делать, если завтра, не дай бог, случится война. За Артемом, например, не был закреплен даже автомат…
А на гражданке бывшие товарищи прячутся по всей стране, у знакомых, родственников, на случайных вписках. Кого-то арестовали и шьют срок. Кто-то отошел от политических дел, решил начать более спокойную жизнь. Артем их не осуждает, каждому свое. Он и сам не уверен, что вернется к былым делам, когда демобилизуется. Одно дело – играть в революцию, когда тебе двадцать, и совсем другое – когда, например, двадцать пять. За эти пять лет неизменно становишься циником. Или трупом. Ни циник, ни тем более труп не верят в революцию.
Со скрипом отворяется дверь, показывается голова командира взвода лейтенанта Семенова. На его шапке мокрые крупицы снега.
– Спишь? – спрашивает Семенов. Семенов – Артемов ровесник, «пиджак», то есть офицер-срочник, призванный после окончания военной кафедры в вузе, такие среди кадровых офицеров уважением не пользуются, неудивительно, что командир роты Веригин постоянно вешает на Семенова все самые неудобные работы и дежурства.
Артем приподнимается на сиденье.
– Не сплю, товарищ лейтенант, думаю.