И в наши дни многие ученые категорически отрицают существование Орфея. Они ссылаются, главным образом, на тот факт, что ни у Гомера, ни у Гесиода не встречается его имя. Но молчание этих поэтов объясняется слишком ясно запретом, под которым находилось имя великого посвятителя у местных правительств. Ученики Орфея не переставали стремиться к сосредоточению всякой власти в высшем авторитете дельфийского храма и не уставали повторять, что все разногласия между различными государствами Греции следовало подчинить решению совета амфиктионов. Однако такое подчинение стесняло одинаково и демагогов, и тиранов.
Гомер, который получил посвящение, по всей вероятности, в святилище Тирском и мифология которого является поэтическим переводом теологии Санкониатонской, иониец Гомер мог легко быть неосведомленным относительно дорийца Орфея, предание которого сохранялось тем в большей тайне, чем более его преследовали. Что касается Гесиода, родившегося вблизи Парнаса, он должен был узнать в святилище дельфийском и имя Орфея, и его учение, но посвящавшие его имели полное основание требовать от него молчания.
Тем не менее Орфей продолжал жить в своем творении. Он жил в своих учениках и даже в тех, которые отрицали его. Где же искать силу его творчества? В чем сохранилась его живая душа? В военной ли олигархии Спарты, где наука презиралась, где невежество было возведено в систему и грубость нравов признавалась выражением мужества? Или в беспощадных мессинских войнах, когда спартанцы преследовали соседний народ до полного его уничтожения и когда эти греческие римляне, предвещая Тарпейскую скалу и кровавые лавры Капитолия, сбросили в бездну героического Аристолина, защитника своей родины? Или же в буйной демократии Афин, постоянно готовой перейти в тиранию? Или его искать в преторианских стражниках Писистрата, или в кинжале Гармодия и Аристогитона, притаившегося под миртовой веткой? Или в многочисленных городах Эллады, великой Греции и Малой Азии, двумя яркими типами которых являлись Афины и Спарта? Искать ли его во всех этих демократиях и тираниях, ревнивых, завистливых и готовых растерзать друг друга?
Нет, душа Греции не там. Она в ее храмах, в ее мистериях и в ее посвященных.
Она в святилище Юпитера на Олимпе, Юноны в Аргосе, Цереры в Элевсисе; она царствует в Афинах с Минервой, сияет в Дельфах с Аполлоном, который освещает своим светом все храмы, – вот где центр и жизнь древней Греции, ее мозг и ее сердце.
Там учились поэты, переводившие для непосвященных высокие истины в животрепещущие образы, и мудрецы, распространявшие те же истины в тонких диалектических построениях. Дух Орфея живет везде, где просвечивает душа бессмертной Греции. Мы находим его и в состязаниях поэтов и атлетов, и в играх дельфийских и олимпийских, которые были созданы преемниками Орфея для мирного слияния двенадцати греческих племен. Мы прикасаемся к его духу и в трибунале амфиктионов, который был не чем иным, как собранием посвященных; собрание это являло собой высший третейский суд, собиравшийся в Дельфах, и благодаря ему Греция снова обрела свое единство в период героизма и самопожертвования [21] .
Между тем, орфическая Греция, черпавшая свою духовную жизнь в чистом учении, хранившемся в храмах, и душою которой являлась пластическая религия, а телом – верховный суд, сосредоточенный в Дельфах, – эта Греция находилась, начиная с седьмого века, в большой опасности.
Дельфийский порядок потерял свое обаяние; исчезало уважение к священной территории. Это произошло оттого, что великих вдохновителей более не стало, и умственный и нравственный уровень храмов понизился. Жрецы продавались господствующей политической власти, и в самые мистерии начала с этих пор проникать порча. Общий вид Греции изменился. За старинной царской властью, земледельческой и священнической, в одном месте последовала обыкновенная тирания, в другом – военный аристократический строй, а в третьем – анархическая демократия. Храмы сделались бессильными и не могли предотвратить грозящее разорение; они нуждались в новой поддержке. Обнародование эзотерических учений становилось необходимо. Чтобы мысль Орфея могла жить и развертываться во всем своем блеске, было необходимо, чтобы наука храмов перешла к мирянам. И она начала проникать под различными покровами в сознание гражданских законодателей, в школы поэтов, под портики философов. Последние испытывали такую же потребность для своего учения, какую Орфей признал для своей религии, в двух различных доктринах: в одной – открытой для всех и в другой – тайной, которые передавали бы одну и ту же истину, но в различных формах и в объеме, приспособленном для степени развития их учеников.