Эта эволюция дала Греции три ее великих века художественного творчества и умственного блеска. Она позволила орфической идее, которая является одновременно и первым толчком, и идеальным синтезом Греции, сосредоточить всю силу своего света и затем излучить его на весь тогдашний мир; это было ранее, чем ее политическое здание, ослабленное внутренними раздорами, начало колебаться под ударами Македонии, чтобы окончательно разрушиться под железной рукой Рима.
Эволюция, о которой мы упомянули, имела многих работников. Она породила таких физиков как Фалес, таких законодателей как Солон, таких поэтов как Пиндар и героев как Эпами-нонд, но она имела кроме того и своего признанного главу, посвященного высшего порядка, обладавшего великим творческим умом.
Пифагор является таким же учителем для мирян Греции, каким Орфей был для жрецов ее священных храмов. Он продолжает религиозную мысль своего предшественника и применяет ее к новым временам. Но это применение в то же время и творчество, ибо оно приводит все орфические вдохновения в полную и стройную систему; Пифагор дает этой системе научное обоснование. Нравственное же ее доказательство дает в своей школе воспитания, в пифагорейском ордене, который пережил его.
Несмотря на то, что Пифагор появляется при полном свете истории, он все же остается личностью полулегендарной; главную причину этого следует искать в ожесточенном преследовании, жертвой которого он сделался в Сицилии и из-за которого погибло столько пифагорейцев. Одни из них кончили свою жизнь под обломками пылающего здания пифагорейской школы, другие погибли голодной смертью в храме.
Воспоминание об учителе и его учении распространялось лишь теми немногими, которым удалось спастись и бежать в Грецию.
С великим трудом и за большую цену добыл Платон через Архита один из манускриптов Пифагора, который к тому же никогда не записывал свое эзотерическое учение иначе, как тайными знаками и различными символами.
Его истинная деятельность, подобно деятельности всех других реформаторов, носила характер устного поучения. Но суть его системы сохранилась в Золотых Стихах Лизия, в комментариях Гераклеса, в отрывках Филолаиса и Архита, а также и в Тимее Платона, который заключает в себе космогонию Пифагора.
Кроме того, все произведения античных писателей переполнены кротонским философом. У них встречаются бесчисленные истории, рисующие его ум, красоту, его волшебное влияние на людей. Неоплатоники Александрии, гностики и даже первые отцы церкви ссылаются на его авторитет. Это – драгоценные свидетельства, и в них все еще звучит могучая волна энтузиазма, которую великая личность Пифагора сумела сообщить Греции и последние отголоски которой все еще чувствуются через восемь веков после его смерти.
Обозреваемое с высоты, отпираемое ключами сравнительного эзотеризма, его учение представляет собой великолепное целое, стройное и прочное целое, отдельные части которого внутренне спаяны основным умозрением. В нем мы находим разумное воспроизведение эзотерической доктрины Индии и Египта, которой Пифагор придал ясность и простоту эллинской мысли, присоединив к ней более энергично и ясно выраженную идею человеческой свободы.
В ту же эпоху, в различных точках земного шара, ряд великих реформаторов обнародовал аналогичные учения. Лао-Цзы в Китае исходил из эзотеризма Фо-Хи; последний Будда, Шакьямуни, проповедовал на берегах Ганга; в Италии этрусское жречество послало в Рим посвященного с книгами сивилл; царь Нума пытался обуздать мудрыми государственными учреждениями угрожающее честолюбие римского сената.
И не случайно все эти реформаторы появляются в одно и то же время у самых разных народов. Их различные миссии ведут к одной общей цели. Они доказывают, что в известные эпохи одно и то же духовное течение таинственно протекает через все человечество. Откуда появляется оно? Из того невидимого духовного мира, который вне поля нашего зрения, но из которого к нам посылаются все наши гении и пророки.
Пифагор путешествовал по всему древнему миру прежде, чем сказал свое слово Греции. Он видел Африку и Азию, Мемфис и Вавилон, их политику и их посвящения. Его бурная жизнь напоминает корабль, борющийся с грозно взволнованным морем: с распущенными парусами подвигается он неуклонно к цели своего назначения, прекрасный образ спокойствия и силы посреди разъяренных волн.
Его учение производит впечатление ночной прохлады, сменяющей палящий зной кровавого дня. Оно вызывает мысль о красоте звездного неба, которое постепенно развертывает свои сверкающие узоры и эфирные гармонии над головой созерцателя.