В их храмах, говорит предание, при ярком солнечном дне наступала тьма, светильники зажигались сами собой, появлялось небесное сияние и слышались раскаты грома. Маги называли этот невещественный огонь, этот проводник электричества, который они умели сосредоточивать и рассеивать по своему усмотрению, «небесным львом», а электрические течения атмосферы и магнетические течения земли они называли «змеями» и приписывали себе способность направлять их – подобно вещественным токам – на людей. Они изучали также и силу внушающую, притягивающую и творческую. Они употребляли для вызывания духов формулы, заимствованные у древнейших наречий земли, давая при этом такое объяснение: «Не изменяй ни одного первобытного названия в заклинаниях, ибо все они – пантеистические имена богов; они проникнуты магнетизмом обожания множества людей и могущество их невыразимо» [23] Эти заклинания среди очистительных церемоний и молитв были – собственно говоря – тем, что получило впоследствии название белой магии.
Таким образом, Пифагор проник в Вавилоне во все мистерии древней магии. В то же время перед ним развертывалось в этом вертепе деспотизма великое зрелище: на развалинах разрушающихся религий Востока, над его выродившимся жречеством, группа посвященных, бесстрашных и тесно сплоченных, защищала свою науку, свою веру и, насколько это было возможно, стояла на страже справедливости. Лицом к лицу с деспотами, находясь постоянно в опасности быть растерзанными подобно Даниилу во львином рву, они укрощали дикого зверя неограниченной тирании своей духовной силой и оспаривали у него духовную власть шаг за шагом.
После своего египетского и халдейского посвящения Пифагор знал гораздо больше, чем его учителя физики или кто-либо из ученых греков его времени. Ему известны были вечные начала Вселенной и применение этих начал. Природа раскрыла перед ним свои глубины; грубые покровы материи разорвались, чтобы показать ему чудные сферы разоблаченной природы и одухотворенного человечества. В храме Нейф-Исиды в Мемфисе и в храме Бэла в Вавилоне он узнал много тайн относительно происхождений религий и истории континентов и человеческих рас. Он мог сравнивать преимущества и недостатки еврейского единобожия, политеизма греков, троичности индусов и дуализма персов.
Он знал, что все эти религии – ключи к единой истине, видоизменяющиеся для различных ступеней сознания и для различных общественных условий. Он владел ключом, то есть синтезом всех этих доктрин, обладая эзотерическим знанием. Его внутренний взор, обнимавший прошлое и погружавшийся в будущее, должен был прозревать с необыкновенной ясностью и настоящее. Его видение показывало ему человечество, которому угрожали величайшие бичи: невежество священников, материализм ученых и отсутствие дисциплины у демократии. Среди всеобщего расслабления он видел вырастающий азиатский деспотизм, и из этой черной тучи страшный циклон собирался обрушиться на беззащитную Европу.
Настало время вернуться в Грецию и начать там свое великое дело.
Пифагор поселился в Вавилоне и оставался там не по своей воле в течение двенадцати лет. Чтобы уйти оттуда, нужно было разрешение персидского царя. Соплеменник Пифагора, Дэмосед, царский врач, просил за него и добыл для философа свободу. Пифагор вернулся в Самос после тридцатичетырехлетнего отсутствия.
Он нашел свою родину раздавленной деспотизмом персидского сатрапа. Школы и храмы были закрыты. Поэты и ученые бежали от персидского цезаризма. Но он имел по крайней мере то утешение, что ему удалось принять последний вздох своего первого учителя, Гермодама, и найти в живых свою мать Парфенису, которая одна не сомневалась в его возвращении; ибо все остальные были уверены в его смерти. Но она никогда не сомневалась в пророчестве жреца Аполлона. Она знала, что под белым одеянием египетского жреца сын ее готовится к высокой миссии. Она верила, что из храма Нейф-Исиды появится тот благой учитель и светлый пророк, который снился ей в священной роще дельфийского храма и которого иерофант Адонаи обещал ей под кедрами Ливана.
Пифагор пробыл на родине недолго; легкая барка уносила по лазурным волнам Циклады и мать, и сына в новое изгнание. Они покидали навсегда погибающий Самос, направляясь в Грецию. Пифагора манили не олимпийские венки и не лавры поэта; его дело было необычайно велико: разбудить заснувшую душу богов в святилищах, вернуть силу и обаяние храму Аполлона и основать школу науки и жизни, из которой бы выходили не политики и софисты, а посвященные женщины и мужчины, истинные матери и истинные герои…