– Ну, чего губешки разлепил, паря? Али позабыл ремесло наше? Не для себя стараемся, но для царского величества. Эх, грехи наши тяжкие, – палач перекрестился и прошептал молитву.
«Вот так попал! – подумал Борис. – Ничего не знаю про этого человека рядом со мной. Даже как его зовут не в курсе. Но это можно выяснить».
– Идем, приготовим все. А то Григорий Лукьянович осерчает. Сейчас узника приволокут. А ты заметил, паря, какая рожа-то у него?
– У кого? – переспросил Борис.
– У того, кого пытать станем сызнова. Вчерась его мытарили сердешного. Ни стона не проронил. И это самому Малюте Скуратову-то, у которого камни говорят. Крепкий человечина. Но рожа у него бесовская. Истинно говорю тебе.
Борис посмотрел при свете факела на лицо палача и подумал:
«А у него самого рожа какая? Вот уж воистину зверю подобен человек. И ремесло у него под стать».
Палач был коренастым и крепким мужчиной. Его лицо до глаз заросло густой бородой, и в нем было нечто хищное. Крючковатый нос с красными прожилками вен выдавал в нем любителя хмельного зелья. Его обнаженные по локоть руки были покрыты слипшимися волосами.
Палач снял факел со стены и пошел вперед. Борис двинулся за ним.
– Григорий-то Лукяныч знает, как жилы из человеков тянуть, – проговорил палач. – Ты, Тёмка, и половины того не смогешь, чего он не гнушается. После его пытки мало кто язык не развяжет.
«Меня зовут Тёмка. Отлично. Это уже кое-что».
– Чего молчишь?
– Да, а чего говорить-то? Мне ли с Григорий Лукьянычем тягаться? Я молодешенек.
– То-то. Ремесло наше каторжное не простое. А без палачей-то как? И царю без палача не можно. Во как.
– Оно так. Дело для государя важное делаем.
– Важное! И многотрудное! – снова заговорил палач. – Не каждый-то дело сробить сможет как надобно. Вот давеча царские людишки, опричники, принялись некоего боярского сына в кипяток опускать. Дак он у них и помер сразу, и не помучившись. Рази так-то дело делают? Надобно чтобы человечек помучился вволю и все грехи свои искупил муками теми. Во как!
В помещении, куда они пришли, горело много факелов. На большом столе были разложены кнуты, щипцы и иные орудия палаческого труда, о предназначении коих Борис мог только догадываться.
– Слышь, Тёмка. Сегодни как станем на дыбу его поднимать ты с оттягом бей. Не то Малюта снова осерчает.
– Стану стараться.
– То-то. Старайся. А то вместо монетов от Григория батогов отведаем с тобой.
***
Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский по прозвищу Малюта Скуратов был человеком средних лет с густой окладистой бородой и совершенно лысым черепом. Он был коренаст и крепок. Сразу видно было, что руками мог подковы гнуть.
Вошел он в сопровождении четверых опричников в черных кафтанах. Они были вооружены саблями и ножами – его личная охрана.
– Палач уже на месте с подручным? – спросил Малюта с порога. – А, ты здесь уже колдуешь, Роман? И кто это с тобой? Никак Тёмка?
– Он самый, батюшка Григорий Лукьянович. Такого помочника иметь милое дело. Все могёт.
Борис увидел, что всесильный Малюта Скуратов чем-то по фигуре напоминал палача Романа. В настоящий момент у них обоих закатаны рукава кафтанов и мощные покрытые волосами руки были словно руками братьев. Не чурался Скуратов ремесла палача.
– Тёмка! – позвал Скуратов, и Борис не сразу сообразил, что это обращаются к нему. – Тёмка! Оглох что ли?
– Я здесь, Григорий Лукьянович, – произнес Борис. И голос его при этом дрожал.
– Слыхал я, что ты в ядах толк разумеешь? Так?
– Что? В ядах?
– Ты! Али мне, когда толковали про тебя, чего напутали? – Малюта криво ухмыльнулся.
– Дак, стало быть, немного и понимаю, – согласился Борис. На деле ничего он в них не понимал.
– Ты от меня не скрывай ничего, парень, – колючие глаза Малюты впились в его лицо. – Я ведь человеков насквозь вижу. Были у меня здесь и такие и сякие. И все соловьями разливались. Ты ведь многое знаешь, и не стоит тебе здесь прикидываться неучем.
–Прости бога для, Григорий Лукьянович.
–Вот то-то. Лекаришка Бромелий, немчура поганая, норов свой хотит мне показать! Вишь! – Малюта сплюнул в сторону. – Царь его к себе приблизил. Думает, что меня заменить тот Бромелий сможет.
Палач и Борис молчали и слушали Скуратова с почтением и вниманием.
– Ты пойдешь в лекари, Тёмка. Я сам представлю тебя царю!
– Я? – удивился Борис.
– Он? – удивился палач. – Дак, батюшка Григорий Лукьяныч, Тёмка лечить еще не могёт. Я-то знаю.