-Давай, сукин сын, ты же можешь лучше!- говорил мужчина, обрушивая на Лёню град ударов.
-За что?- жалобно вскрикивал Лёня и старался маршировать еще лучше.
-А чтобы было, как в Пруссии!- отвечал мужчина и все яростней опускал на спину и плечи Лёни длинные смоченные в воде розги,
-Слышишь, Лёня, бубенцы звенят?- с хрипом в голосе спрашивал мужчина и продолжал хлестать Лёню по плечам и спине.
Боль и абсолютное непонимание, почему он марширует против своей воли, оглушили Клюева, и он не слышал, о чем хрипел человек с розгами, не говоря уже о бубенцах, которые и вправду пели звонкую песню. Потом как по команде смолкли, и через мгновенье входная дверь с треском сорвалась с петель и с грохотом рухнула на пол.
Сметая все на своем пути, в квартиру стали врываться слуги Дмитрия Сергеевича. Те самые, что были как две капли воды похожи на Чернова Ивана Ивановича, только не в золотых фетровых шляпах, а в черных, обыкновенных. Они забегали друг за другом и, как яблоки, рассыпались по комнатам. Повсюду даже в ванной комнате раздавались крики: «На пол! Лицом вниз я сказал! Держи руки так, чтобы я их видел!»
С размаху Клюева ударили прямо в глаз. Повалили на пол и, заломив руки за спину, надели наручники.
Когда вошли Дмитрий Сергеевич и Рублев, все в комнатах стояла вверх дном. Повсюду была разбросана одежда, валялись книги, журналы. Посреди гостиной, неизвестно зачем, в кучу сложили три стула и два стола, один из которых был кухонный, квадратный, другой - журнальный, прямоугольный, лакированный.
Один из слуг даже умудрился опрокинуть холодильник, так что его дверь смотрела в потолок. От царящего в квартире бардака Рублев лишился дара речи. Он видел подобное в криминальной хроники, но наяву все оказалось куда страшней и привело учителя истории в оцепенение. Наверно, все оттого, что Рублев полагал, что самая страшная вещь на свете - это педсовет!
-Это что еще такое?! - воскликнул Дмитрий Сергеевич увидев разгром.
Он был в черной как у судьи мантии, в накрахмаленном парике и почему-то в сапогах. Под левой подмышкой он держал черную папку и ярко алый как кровь альбом с вышитым золотом гербом дома Романовых. В правой руке Дмитрий Сергеевич нес золотую фигуру, изображающую правосудие.
-Иван Иванович,- позвал Дмитрий Сергеевич, и Иван Иванович явился из воздуха в золотой шляпе и черном плаще с солнечными пуговицами, собственно, в том же самом облачении, когда впервые предстал пред Рублевым.
-Да, мой господин.
-Что да! Вы полюбуйтесь, на что это похоже. Сколько можно вам говорить громить мебель для острастки – это дурость.
Все присутствующее слуги во главе с Иваном Ивановичем виновато опустили головы.
Дмитрий Сергеевич вздохнул.
-Лёня хоть живой?
Иван Иванович кивнул.
-Вот и славно. А как Павел Петрович себя чувствует, не зашибли ненароком?
-Не имеете права: я убиенный!- прохрипел Павел Петрович.
-Да больно вы нам нужны. Мы не заговорщики! И справедливости ради будет сказано: убиенный убиенному рознь! Вы лучше скажите, почто секли Лёню?
-А чтобы было, как в Пруссии!
-Да я смотрю, у вас патология, и время вас не лечит. На дворе 21 век, а вы, Павел Петрович все,- чтобы как в Пруссии, чтобы как в Пруссии. Пора с этим заканчивать, а то так и до потери рассудка не далеко. Но, а в принципе, чего нет, то и терять не страшно. Полезайте-ка обратно в альбом, милостивый государь.
-А что в России уже стало, как в Пруссии?- спросил Павел Петрович.
-Справедливости ради будет сказано, в России никогда не станет, как в Пруссии, так что давайте в альбом. И потом я вам не Теплов, и тем более, не Панин, чтобы с вами нянчиться. Поздно уже, большой! - ответил Дмитрий Сергеевич и, заполучив из рук Ивана Ивановича рубль 1796 года, спрятал монету в альбом. Павел Петрович громко захрипел и растворился в воздухе.
-Что вы сделали с Лёней?- прорезался голос у Рублева.
Егор Игоревич самолично монету отдавал,- шепнул Иван Иванович своему близнецу. Вот что значит порядочный человек.
-Не может быть!- не поверил тот.
-Как так не может, если я свидетель!- возмущался Иван Иванович.
-Но это же невероятно!- продолжал гнуть свое близнец Ивана Ивановича.
-И я про то.