И чем раскрытия секрета затягивалось, тем больше и больше Коротков начинал выходить из себя. И вот уже вслед за страницами о Гоголе в огонь отправился очерк о трагической судьбе сердечного Есенина.
-Да причем ту сердце?- злился Коротков. И у меня сердце. Что не такое? И что это значит, пропускали через себя? Что они эти писатели листочки с правилами правописания на завтрак кушали?
И Коротков, окончательно потеряв над собой контроль, вырвал из книги лист и стал его есть.
Весь лист до последнего кусочка отправился в живот Короткову, но и тогда не открылся секрет.
Коротков в бешенстве закричал, бросил книгу на пол и стал топтать ногами. Потрясение было таким сильным, что с Коротковым случился удар, и он лишился чувств и долгие часы оставался без сознания. Так Короткова Иван Иванович и обнаружил на полу и недвижимым.
-Вот паразит, - сказал Иван Иванович, рассматривая Короткова и то, что тот сделал с книгой.- И надо же, как он ее,- в сердцах воскликнул Иван Иванович и аккуратно собрал все, что осталось от книги, и спрятал под плащом. – Надо будет починить!
И сильно пнул Короткова.
Коротков застонал.
-Ты что это устроил?- сурово спросил Иван Иванович. Коротков ты в своем уме? А темень, какая!
Иван Иванович хлопнул в ладоши и с окон упали импровизированные шторы из одеял.
Яркий солнечный свет, вроде как отрезвляюще подействовал на Короткова, но только если совсем немного. Он продолжал бредить и, вцепившись в ноги Ивану Ивановичу, взмолился:
-Секрет, прошу секрет, все что угодно!
-Какой еще секрет?! Где монета паразит я тебя спрашиваю?
-Тану великих мастеров!
-А мастеров,- понял Иван Иванович, о чем речь и решил схитрить, чтобы как говориться развязать язык «подозреваемому». -Это можно, но сначала где монета Александра Первого?
-У поэта,- простонал Коротков. -У Гусарова.
-Где поэт живет, как я понимаю спрашивать дело лишнее, а правильней будет, как говорил мой господин, отправляется в Таганрог. Так или не так? В Таганроге поэт или санитаров вызывать?
- В Таганроге.
-Тогда бывай, а санитаров я все-таки вызову, - и Иван Иванович собрался уходить и уже пошел, но полоумный Коротков словно прилип к его ногам.
-Секрет, тайну великих мастеров!
-Ноги отпусти, скажу.
Коротков отпустил и с мольбой смотрел на Ивана Ивановича как на миссию.
-Эх, Коротков, Коротков,- вздохнул Иван Иванович. Тайна великих мастеров в том, что надо меньше завидовать и больше трудиться.
И Иван Иванович растворился в воздухе, но вдруг явился снова так, словно забыл сказать что-то очень важное.
-И самое главное. Не искать легких путей,- сказал Иван Иванович и уже окончательно растворился в воздухе, отправившись в Таганрог.
Глава восьмая Гусаров и его «Светлое воскресенье».
Сам Гусаров к поэтам себя никогда не причислял. Когда-то в далеком прошлом зная, что талант есть не заниматься его развитием, было преступным, но а, сейчас упустив момент, отсутствия у Гусарова на свой счет иллюзий его во многом спасало. Знаете, часто бывает, сочинит человек стихотворение и совсем не дурное, а даже, наоборот, с претензией на достойное, ну нашло, а ему да ты брат поэт, да что поэт гений и все может пропасть человек. Ведь, по - сути, слаб человек, на минуту вообразит себя, что он не как все и не заметит как захмелеет и потом его ни каким лекарством не отрезвить, а все потому как сладко и приятно слыть особенным. И что еще всего сильней усугубляет, что ведь на практике любому образованному человеку под силу осилить целую книгу. Примером служат известные люди у которых одна книга да и иметься, и пусть то дань времени и моде и не важно какого сорта та книга факт остается фактом свершается - книга написана. Главное, чтобы потом у человека хватила мужества, а главное ума не обозваться писателям и продолжать заниматься прежнем делом. Гусаров человек умный смотрел на вещи трезво, и то не многое что себе позволял это только принять пару тройку восхищенных отзывов, ну напечататься в местной газете да принанимать участие в мало значащих конкурсах не более. И разговоры когда его сорокалетнего уже начавшего лысеть мужчину называли молодым начинающим поэтом, Гусаров пресекал. И не редко наблюдая как какой-нибудь престарелый гражданин, нежданно-негаданно обнаружив в себе талант, с рукописями толщиною в кирпич обивал пороги редакций, Гусарову становилось горько. Ведь что это было если не самообман? Ведь талант все ровно как дитя, как ребенок всем своим естеством стремится к росту ежечасно мечтает скорее вырасти так и талант не может десятки лет прибывать в спячке и не искать выхода из потаенных уголков души и все ровно в какой форме он будет заявлять о себе. А истории о загубленном таланте - неразвившимся в гении разве может быть больше трагедии? Может если только гибель и смерть, но разве не свершившиеся добро и свет, не осветивший дорогу жизни, не есть трагедия равносильной гибели и смерти? С юношества Гусаров тянулся к перу.