А спустя некоторые часы так вообще и без финала все в романе казалось Гусарову прекрасным. Сам факт начало роботы вдохновлял Гусарова на ее скорейшее продолжение. Кто его знает, может действительно, все было великолепно? Но в жизни зачастую бывает, напишешь и кажется, что совсем недурно, да что недурно замечательно, кажется. А через время взглянешь и только воскликнешь: «Это я написал?! Не мог я такого написать, это некуда не годится». И все начинается снова. Про это знал и Гусаров, и боялся. Поначалу когда только сел за работу даже зарекся, что пока не закончит вообще не читать прежде написанного. Потом, все потом, когда работа будет окончена. Самое главное считал Гусаров, что страницы пышут жаром, что каждая строчка словно живая, так здорово, что кажется, что герой его вдруг оживет, выпрыгнет со страницы и пойдет гулять по Таганрогу. И так Гусаров истосковавшись по настоящему труду, навалился на работу, что уже к утру на столе лежала приличная стопка начатого романа, а сам автор довольный проделанной работой отправился спать. И конечно, одержимый мыслью только закончить, Гусаров не просматривал, что у него выходило. По мнению же Александра Павловича на то, что выходило, расходовать такие силы некуда не годилось.
Глава девятая. Александр Павлович.
-Ах, не то, со всем не то, и вроде живет,- вздыхал Александр Павлович. Ну что живет! Курица тоже вон живет, да пожалуй, от курицы больше пользы, потому что курица несет яйца. Нет, это не история в редакции Карамзина,- думал Александр Павлович, сидя за столом и читая рукопись Гусарова. - В подобном труде больше свободы, потому что история чего-либо есть вещь уже свершившаяся, и остается только констатировать факты.
Высокий лоб Александра Павловича был влажен от пота. Он достал белоснежный платок и вытерся.
Это был уже не молодой, но еще и не старый человек, из таких людей про которых говорят, что таким еще жить бы и жить. Он был с бакенбардами, маленьким носом и высоким лбом. Рослый и подтянутый как кавалерист одетый в темный мундир с золотыми погонами с бахромой и высоким прямым воротником таким значительным и строгим, что его хозяину наверное не на минуту не получалось расслабиться и всегда приходилось держать голову ровной желал он это или нет. Словно и не сам он выбирал для себя этот мундир, а пришлось надеть, потому что не было другого выбора, и теперь было видно, что мучило. Весь вид Александра Павловича говорил, что его что-то страшно тяготит и может не один год. И расстегнуть бы тот ворот стесняющий движение да задышать полной грудью, но разве можно так взять и решить все проблемы и самое главное побороть многолетнюю скорбь если только расстегнуть воротник будь он на рубашке или мундире.
Александр Павлович смертельно устал, но также можно было заключить, что он рад этой страшной смертельной усталости. Когда смерть несет собой покой, лишь только ее скорому приближению под силу заглушить боль израненного сердца. А тут это рукопись, которая, по мнению Александра Павловича некуда не годилась.
Гусаров проснулся от шума. Так как случалось, что Александр Павлович начинал обсуждать написанное вслух. Гусаров недоуменно смотрел на цензора и критика в одном лице. И вот она, словно сбылась мечта автора. Его герой ожил, но на героя из романа Гусарова Александр Павлович был несколько не похож.
-Эта выправка, этот мундир с золотыми погонами,- думал Гусаров. Как такое может быть, но есть? Вот перед моими глазами.
И он само собой, вспомнив о монете, достал ее из кармана. Портрет Александра первого на монете отсутствовал.
-Да сядьте же. Не стойте как пень,- попросил Александр Павлович.
Гусаров подчинился.
-Назовите ваше имя. А в действительности это не важно. У поэта не столько имя, сколько душевный ритм. У Пушкина был это ритм, и еще многое чего было. Все и не перечесть, что было у Пушкина. И кто сказал, что я его не терпел?! Ну да не терпел, было дело, ссылал, но разве я его не любил?! Как вообще можно было его не любить? Пушкина то! И все же ваше имя?
-Гусаров Андрей Максимович,- представился Гусаров.
-Ах, Гусаров, ах Андрей Максимович так писать нельзя. Нет, писать, конечно, можно по-всякому, но если здесь был Пушкин, он, пожалуй, со мной согласился бы. На этот раз определенно согласился. У вас лишь жар! Но не блины же, вы собираетесь печь? Если блины, то конечно пойдет. Но я все же склоняюсь, что вы поэт а не кухарка. У вас же идея, идея благодатная. Поэт, воскресший для творчества,- и Александр Павлович встал в задумчивости.