Гусаров слушал затаив дыхание.
-Ведь почему он воскрес, герой то ваш? Так сказать, почему Бог его воскресил? Ведь не только за тем, чтобы он лишь изумлялся своему воскрешению и бездумно на лево направо сочинял расходуя свой жар. Вот прям как вы, безбожно расходуете свой жар. Эмоции у вас так и льются так и льются через край. Но, отчего же, хорошо, пусть льются. А зачем? Может лишь, затем его воскресили, чтобы он, наконец, понял, что всего дороже покой! Покой, который можно заработать лишь тяжелым трудом искупления. А какой труд у поэта- перо и бумага. Представьте подобное, что жить ему считанные часы, да пусть он у вас и получил ту самую музу всего лишь на день, а через день вдохновенье его навсегда оставит. И не бросается он творить, потому что понимает, что не успеть, потому что действительно не успеть. И вот он ваш-то герой весь свой жар все свое вдохновение бросает на покаяние. Он кается в том, что жизнь пролетела, а он в действительности так и не исполнил завет данный ему свыше. Или пусть даже не это, может он обидел кого, а он теперь возьмет и не попросит прощения и все свои порывы потратит на то, что может и не увидит вовсе.
Было видно, что Александр Павлович сюжет и цель, которая должна была стоять перед героем Гусарова соединяет с чем-то своим сокровенным, что поднялось со дна его души и теперь вырывается наружу.
-Рассудите, что станет ценней, если он признается в грехе своем и попросит прощение или так и продолжит заблуждаться и, не приструнив гордыню свою, возьмется вновь за сочинительство пусть и гениальное? Ах, Гусаров как у вас душно. Выйдем на улицу.
И Александр Павлович в сопровождении Гусарова поспешил из дома на свежий воздух.
-Во дворец,- попросил Александр Павлович и тяжелой походкой, словно в жару и в болезни шел по Таганрогу.
Гусаров лысеющий худой брюнет не отставал не на шаг, следуя за Александром Павловичем, все ровно как офицер следует за своим генералом, вдохновляющим его на подвиги.
-А где же он этот дворец?- спросил Гусаров.
-На Греческой где же ему еще быть!
Гусаров напряг память, но так и не смог вспомнить дворец на старинной улице.
-Прочный одноэтажный, - подсказал Александр Павлович и остановился перевести дух. - Если не лгут первый каменный дом в Таганроге.
Потом быстро спросил:
-Какое сегодня число?
-Двадцать седьмое, ответил Гусаров.
-Ах, остались всего лишь считанные часы. Так поспешим. Вы не представляете, как я люблю Таганрог,- рассказывал Александр Павлович. Насколько он мне дорог. И никто не мог понять почему. А ведь все было так просто. В Таганроге я всегда находил рай в том смысле, в каком его понимаю я. Кто сказал, что рай есть только цветущий сад? Нет, мой друг, рай есть в первую очередь покой. Покой, которого я не знал негде больше, и который мне не дано было знать после.
Александр Павлович снова остановился.
-А пойдемте на море, на что мне дворец. Да и не дворец уже там вовсе как я понимаю. Да пойдемте на море.
Они остановились на самом краю знаменитой таганрогской лестнице, что вела к морю, такой длинной и крутой что запросто могла закружиться голова.
Александр Павлович грустно улыбнулся:
-С самой вершины кубарем вниз! А если по чести, что наговаривать я тогда смертельно устал и просто решил уйти может так же, как сейчас пойду по этим ступеням.
Гусаров с тревогой слушал Императора.
Был день. Но что это такое осенний день? Раздолье грусти и пир разочарованности. Вот что такое может стать осенний день, когда тебя что-то мучает, когда отчается сердце. О чем-то несбыточном или скорее все же о какой-то сердечной пропаже госпожа раздумий осень, если только пожелает, может шептать на каждом шагу.
-Они называли меня Благословенный, но я проклятый мой друг проклятый. Лож что я желал смерти отцу. Меня обманули!- в отчаянье сказал Александр Павлович.
И в компании голоса Императора наполненного отчаяньем и горем длинная лестница казалась в сто раз длинней и тоскливее. Но, слава Богу, и тоска имеет обыкновение утихать.
Александр Павлович и Гусаров оставили свой грустный марш позади.