-С группой захвата! Ты - как знаешь, а я - к теще. С Лёней уже разобрались! Ты сам знаешь как сейчас разбираются, закопали где-нибудь на Зеленом острове, а вещи - в Дон, и поминай как звали. Или - хуже того! Лёня здоровый как бык! У него органы вырезали и на самолете в Москву отправили.
-Да разве так можно?!
-Ты газеты читаешь? Прокурору во все времена все можно. На то он и прокурор, а не водитель трамвая!
-Ну кто же ты после этого, если не паразит!- раздался голос за спиной Боброва, и он обернулся и, заикаясь, сказал:
-Здравствуйте, Иван Иванович!
Бобров без подсказки сразу признал в курносом незнакомце следователя по особо важным делам, которым стращал Дмитрий Сергеевич.
«Это про него говорил прокурор!- думал Бобров.- Говорил, мол, что надо сделать выговор Ивану Ивановичу, чтобы он с нами скупщиками краденого, разобрался.
-Саша, куда ты пропал, почему молчишь?!- тревожно раздавалось в телефоне.
Иван Иванович взял из рук остолбеневшего Боброва телефон и вежливо сказал:
-Николай Петрович, пожалуйста, никуда не отлучайтесь, за вами придут.
-Кто это говорит?!
-Ты меня понял паразит или нет!- сердито закричал Иван Иванович.
Бобров побледнел и подумал: «Почему только тогда, когда смерть уже близко, я осознал, что нет ничего лучше на свете, чем тещины пироги с капустой».
Иван Иванович прикрыл рукой телефон и спросил:
-На самом деле такие вкусные?
Бобров кивнул.
-А мне не предлагала. Ведьма! - сказал Иван Иванович и продолжил разговор по телефону:
-И запомни, паразит, если ты деру дашь или кому-нибудь из дружков-подельников, позвонишь я тебя живьем зажарю и съем вприкуску с самыми лучшими на свете пирогами с капустой, которые печет теща Боброва Прасковья Петровна. Я не ел, но Боброву можно верить, потому что перед смертью не врут. Все, жди, скоро буду!
«А еще говорят, что Бобров думает, черт знает что!» – подумал Бобров.
-Правду люди говорят!- сказал Иван Иванович, отключил телефон и спрятал его под плащом.
Бобров раскрыл рот.
-Он больше вам, Александр Александрович, не понадобиться!
«И, действительно, зачем мне на том свете телефон?»- подумал Бобров.
-А мне пригодится!- сказал Иван Иванович, и Бобров очень пристально на него посмотрел.
Иван Иванович смутился, посмотрел по сторонам, заглянул за спину, чтобы убедиться, не выглядывает ли из-под плаща хвост, проверил, на месте ли шляпа, и пожал плечами, не отыскав нечего, что могло его разоблачить.
-Что-то не так?- осторожно и взволновано спросил Иван Иванович.
Бобров, не проронив ни слова, провел рукой по левой щеке. Ту же самую процедуру сделал Иван Иванович и обнаружил на пальцах следы от губной помады. Он достал из-под плаща белый платок, аккуратно вытер пальцы и щеку.
-Все?- спросил Иван Иванович.
Бобров кивнул.
Иван Иванович вдохнул аромат губной помады и проникновенно воскликнул:
-Матильда!
-Я тоже своей говорю, что же ты делаешь?! Жена заметит, три шкуры сдерет!
-Какой же ты все-таки, паразит! Я ему о светлых чувствах, а он мне о распутстве! Пора с этим завязывать. У тебя же дети и жена- красавица!
-А откуда про жену знаете?- со злостью сказал Бобров и тяжело задышал.
-Знаю!- хитро сказал Иван Иванович и Бобров заскрипел зубами и стал думать черт знает о чем.
-Бобров, что ты себе выдумал?!- воскликнул Иван Иванович и покрутил указательным пальцем у виска. У меня в жизни есть только одна женщина и имя ей - Матильда! Все, Бобров, пора тебе на перевоспитание. Умственный труд облагораживает человека, а физический творит чудеса - развивает мышцы и выбивает дурь из головы!- сказал Иван Иванович и Бобров растворился в воздухе.
То место, и край где оказался Бобров он всегда старался забыть. Не получилось. Спасибо Ивану Ивановичу, напомнил.
И теперь он, бледный как осужденный на каторгу, в окружении красавицы жены и двух сыновей дошкольного возраста сидел на проселочной дороге и с открытым ртом озирался по сторонам. Ему было не по себе. Все произошло так молниеносно, что он не мог ориентироваться, говорить было трудно. Рядом с семейством Бобровых располагалось их имущество: кухонный уголок, мягкая мебель, холодильник, стиральная машина, два телевизора, три шифоньера, спальный гарнитур, две тумбочки и три стола. Все было в лучшем виде, только что не сверкало на солнце. Посуда, так вообще, была завернута в бумагу, а постельное белье переглажено и сложено в ровные стопки.